ГРАХОВ
Суд назначили на понедельник, и поэтому Алексей Грахов в воскресенье уже был в Москве. Вернулся из деревни от тетки, где провел почти весь отпуск — выпивал по утрам кувшин теплого парного молока, косил до рези в позвонках высокую, едва ли не по пояс траву, таскал на горох красавцев язей, собирал грибы-ягоды. Искал занятие по душе и не по душе, однажды даже помогал теткиному соседу ловить в болоте лечебные пиявки, тот сдавал их в областную больницу — только бы отдохнуть, не думать о своей жизни, о шагах, предпринимаемых Антониной, теперь уже, можно сказать, бывшей женой, о сыне, очень взрослом и самостоятельном десятилетнем Алексее Алексеевиче, который, как несовершеннолетний, должен будет остаться с матерью. Обидно и несправедливо, но оставаться Алексею Алексеевичу с Антониной…
Грахов приехал домой с чемоданом, теткиными подарками — несколькими банками варенья, черника пополам с лесной земляникой, тяжелым ведром маслят — первых, молоденьких, крепких, которые тетка отварила с укропом, душистым перцем, смородиновым листом. На прощанье она долго и подробно растолковывала, как Антонине надлежит довести до ума грибы, а затем, не надеясь на мужскую понятливость в подобных делах, пожертвовала племяннику вырезку из какого-то женского журнала.
Поднявшись на лифте, Грахов еще издали в коридорной полутьме увидел на двери второй кружок замка, и эта тускло сверкающая обнова поначалу вызвала в нем сомнение, на свой ли этаж попал, а затем (на свой!) как бы толкала его в грудь, отпихивала назад грубо и неприятно. Грахов уставился на чужой замок, словно ждал от него объяснений, но вспомнил, как перед отъездом в деревню жена пыталась вручить ему деньги на однокомнатную квартиру, чтобы эта осталась ей.
Старая, знакомая кнопка звонка послушалась его — в квартире глухо и отчужденно-мелодично побрякало. Он позвонил еще раз, а затем повернул с чемоданом и ведром назад, к лифту, не решив, куда пойдет дальше. «Убить мало», — повторял он, опускаясь вниз в скрипящей, наверно рассохшейся за лето кабине лифта. Но, повторяя свою угрозу, Грахов не испытывал особого гнева и никакого желания причинить бывшей жене зло, а лишь страдал от унижения: уходить из дому неизвестно куда да еще с вещами… По пути вниз он все-таки придумал, где можно оставить вещи. На третьем этаже жила Вера Николаевна, детсадовская воспитательница Алешки, которая но раз и не два брала сына на субботу и воскресенье к себе, когда Грахов бывал в командировке.
На звонок вышла высокая девушка в джинсовом костюме, отвела мягким движением прядь светлых волос, приветливо улыбнулась. В глубине квартиры слышались голоса и музыка. Грахов удивился, насколько повзрослела за последнее время дочь Веры Николаевны, обратился к ней впервые на «вы»:
— Скажите, пожалуйста, Вера Николаевна дома?
— Она с садом на даче, Алексей Степанович, — ответила девушка. — Может, ей что-нибудь передать. Она сегодня будет звонить.
— Видите ли, Катя, какое дело, — замялся Грахов. — Приехал вот, квартира закрыта, а ключей нет. Нельзя ли у вас оставить на время…
— Конечно, оставляйте.
Освободившись от вещей, Грахов направился было в пивной бар, но вовремя вспомнил запреты санаторного врача, поостыл, решил побродить по улицам, подумать. Собственно, он и в деревне все время думал, не однажды возвращаясь к тому дню, когда они познакомились, перебирая в памяти основные события семейной жизни, всякий раз заканчивая беглое и непоследовательное обозрение последним разговором с женой. Но в деревне он даже предположить не мог, что Антонина врежет второй замок и ему негде будет жить…
Когда месяц назад, перед поездкой в деревню, он вернулся из Ессентуков, то сказал жене, что его, кажется, подлечили основательно, хотя это было в лучшем случае полуправдой. Какое там основательно — в санатории дали больничный лист, чтобы он мог через несколько месяцев взять отпуск и снова приехать на лечение. Она, конечно, обрадовалась, а на другой день, взвесив все еще раз, что ли, или посоветовавшись с кем-то, заявила утром, перед тем как уйти на работу: