— Алексей, мы разные, чужие люди. Короче: давай разведемся.
Она сказала это в прихожей, уже поправив прическу и повесив на плечо широкий, на вид мясистый, желтый ремень модной сумки, которую привезла из Индии. Но почему она сказала это уже в прихожей? Стыдно было, трудно говорить? Не хотела продолжать разговор или давала как бы задание ему в течение дня подумать?
Он сидел на кухне, пил маленькими глотками через ручку-трубочку горячие ессентуки № 4 из фарфоровой плоской кружки с банальным орлом и банальной надписью «Привет с Кавказа» на густо-фиолетовом глазурованном боку. В Ессентуках он долго упрашивал продавца-гравера но рисовать ничего на кружке, предлагал двойную цену, но тот, сославшись на какое-то решение, не согласился и посадил в течение двух минут на бок кружки орла и надпись. Грахов привез ее домой — ему надо было пить четвертый номер еще две недели.
— Ты все хорошо обдумала? — спросил он первое, что пришло в голову, долил в кружку воды из бутылки.
— Да, представь себе, все! — с вызовом ответила она, должно быть, приготовилась к бурному, скоротечному скандалу, вооружилась неопровержимыми доводами, упреками и обидами.
— Ну что ж, как говорится, на здоровье, — сказал он безразлично и действительно в то время был совершенно спокоен, слова жены лишь слегка уязвили самолюбие. Это потом, но не в то утро поднимутся со дна души запасы неприятно-памятного, оно, оказывается, в течение всех лет исподволь выпадало в осадок.
Грахов боковым зрением видел: опять повернулась к зеркалу, двумя руками, отрывистыми, снующими движениями, взбила на висках прическу. «И прихорашивается, и скандалит!» — взвыл в душе Грахов, а потом не без иронии оправдал ее: «Женщина всегда остается женщиной. К тому же она, можно считать, — опять невеста».
— Значит, ты не против. Тогда пойдем в суд, — сказала она, оторвавшись от зеркала.
— Пожалуйста. Согласен. Но в суд иди сама, у тебя получится лучше. Честное слово.
Последние слова, да еще с «честным словом» были напоминанием о том, что она всегда считала его неудачником, неприспособленным к современной жизни, тюхой-матюхой, рохлей. Особенно ее раздражало его многолетнее сидение в качестве литсотрудника в одной негромкой отраслевой газете, в то время когда многие его однокурсники стали заведующими и редакторами отделов, а один даже заместителем главного редактора журнала. «Редакционная строка», — называла она его, переиначив на свой лад устаревшую «приказную строку». Она и фамилию его переиначила: Крахов. «Извини, рядовым родился, с тонкими-претонкими погонами, без просветов и звездочек. Но зато знаю свое дело, что дает право хоть немного уважать себя», — говорил он ей, когда разговор касался карьеры, новых назначений или когда ему надо было обоснованно отказаться от предложения перейти на иную работу. Все они, эти предложения, чувствовал он, не обходились без ее организующей роли. Она и в гости приглашала только нужных людей, как правило, людей старше по должности, для ровни по положению не было места за ее столом. Он же не хотел покидать свою работу — привык, хорошо ее знал и собирал материал для книги о древних городах. Собирал много лет, все готовился написать ее, но не начинал писать и хранил свой замысел в тайне.
«Послушай, когда мы будем приглашать в гости друзей, а не всяких начальников?» — спросил он как-то у нее.
«У тебя есть друзья? Вот не знала, — насмешливо ответила она и добавила: — С этими друзьями… если бы дважды подряд не повысили зарплату… считай, ты до сих пор сидишь на ста тридцати пяти рублях!»
«Ты за границей разучилась строить фразу по-русски. Сто тридцать пять — это было давно. И гонорары…»
«Гонорары», — иронически повторила она…
— Надеюсь, ты не станешь говорить знакомым, что она, мол, потребовала развод, когда я стал больным, немощным? — спросила она, все еще не уходя на работу.
— Не беспокойся, не стану. А как с Алешкой?
— С Алешкой как? Сын остается с матерью — это закон. С квартирой поступим так: я тебе даю деньги на однокомнатный кооператив, под расписку. Взамен получаю обязательство не претендовать на эту квартиру. Двухкомнатную на две однокомнатные без доплаты нам не разменять. К тому же нам с Алешкой принадлежат две трети жилплощади. Ну, а чтобы не делить имущества, я, допустим, отказываюсь от алиментов на три года. Согласись, все здесь, — сервизы, фарфор, хрусталь, ковры, магнитофон, цветной телевизор, гарнитур — все привезено мной или куплено за мои деньги. Почему я должна уступать свои вещи?