— Где же ваши бабы? Они забыли, что я сюда тоже иду? А вдруг отобью кого? И не боятся? — спрашивала бабка Мария и смеялась.
— Наши жены — в пушки заряжены, вот где наши жены-ы-ы! — вдруг пропел Иван Трифонович. — Они знают, что мы сюда как самоходки допрем, а назад, извините, Мария Игнатьевна, хоть и сверху спускаться, а помощь, должно быть, потребуется. Приду-ут!
— Вижу, приложились уже так, что и песню хорошую трогаешь, — урезонивала Ивана Трифоновича бабка Мария. — У тебя же, чертяка, печень никудышная! Разве можно с такой пить, а?
— А разве солдату нельзя выпить в этот-то день? Разве она не может потерпеть, печень эта? Она для меня или я — для нее? Должна бы она уже привыкнуть к этому дню…
Иван Трифонович и Петро Максимович дружили с детства, в один день ушли на войну, вместе воевали. Потеряв ногу в Белоруссии, Иван Трифонович раньше друга вернулся домой, стал бригадиром. После войны его сменил Петро Максимович, но вскоре в свою очередь уступил должность Ивану Трифоновичу. Так они и меняли друг друга на посту, когда то одного, то другого снимали за всякие упущения, пока в хуторе была бригада. Теперь они вместе работали на телятнике, который все же остался здесь.
На кладбище, ничем не огороженном, стараясь не ступать на еле заметные холмики, почти сравнявшиеся с землей и давным-давно всеми забытые, они подошли к братской могиле. Вокруг нее были посажены липы, к бетонному надгробью вела дорожка, посыпанная совсем свежим белым песком. На надгробье на одном, колене стоял каменный солдат.
— Здравствуйте, друзья-товарищи, — сказал тихо Иван Трифонович и стянул с головы кепку. И, помолчав, обратился к огненно-красному обелиску, стоявшему немного в стороне от каменного солдата: — А к тебе, Федор Тихонович, мамаша пришла, сын с женой приехал… Радуйся!
Иван Трифонович закрыл рукой лицо, всхлипнул. Сергей медленно поднял руку к козырьку фуражки и замер. Петро Максимович тоже стал смирно, поднес корявые, негнущиеся пальцы к бесформенным полям капроновой шляпы. Потом Сергей подошел к обелиску, постоял, сняв фуражку, перед ним…
Бабка Мария тут же, рядом с могилами, под кустом, густо обсыпанным маленькими желтыми цветами, разостлала с Леной клеенку, и они стали выкладывать содержимое корзинки. Петро Максимович поставил перед ними свои узелки и закурил «Памир».
— Молодец, что их и батьку по уставу приветствовал, — сказал он, прокашливаясь. — По-солдатски, по-мужски — это хорошо… Федору Тихоновичу, должно быть, легко сейчас на душе… Был бы жив — в больших чинах ходил бы… Лет пять болел, а сколько же было годов, когда он подполковником стал? Двадцать семь, а, Вань, выходит?
— Выходит так… Нет, что это я: сюда он вернулся в пятидесятом полковником. А в сорок шестом, после Японии, приезжал подполковником. Он с двадцатого года… Слышь, бабка Мария, сколько Федору было… — Иван Трифонович вовремя осекся, не произнес ненужных слов.
— Федору? Тридцать четыре года, десять месяцев и шесть дней, — ответила бабка и вздохнула.
Петра Максимовича заинтересовала форма Сергея, разглядывал он погоны и фуражку с удивлением и, не удержавшись, все-таки спросил:
— Послушай, Сергей, не пойму, что это у тебя за форма такая. По всему видно, что ты авиация, а фуражка зеленая, вроде бы пограничная…
— Сено-солома, не докумекал, что это пограничная авиация? — рассердился на его непонятливость Иван Трифонович.
Когда стали усаживаться, он отрезал краюху хлеба, крупно посыпал ее солью, налил полный стакан водки и, накрыв его краюхой, на одном костыле доковылял к надгробью, поставил стакан подальше — поближе к каменному солдату.
— Может, как говорится, чья-то душа пригубит и обрадуется, — сказал он, усаживаясь со всеми.
Бабка Мария подняла в сухонькой ручке рюмку наливки:
— Пусть им вечно земля будет пухом, слава и память во веки веков!
Она отламывала маленькие кусочки от пирога, подолгу жевала, заставляла закусывать Ивана Трифоновича и Петра Максимовича, которые сразу же задымили.
Лена сидела, рядом с Сергеем, прислонясь к нему плечом. Длинные волосы то и дело наползали ей на лицо, она отводила их назад, каждый раз при этом заглядывала ему в глаза. Он молчал.
— Я хочу помянуть и отца Лены. Он воевал. Умер в прошлом году, — сказал вдруг тихо Сергей и протянул рюмку к Ивану Трифоновичу, который взял на себя обязанность наливать.