— Спасибо, Сережа, — сказала Лена.
Иван Трифонович и Петро Максимович быстро опьянели. Петро Максимович задышал совсем тяжко.
— А… хде ты… служишь… Серхей? — спросил он.
— На Дальнем Востоке.
— Перед Китаем, перед ним стоит, — пояснила бабка Мария.
— А-а-а-а, — с уважением протянул Петро Максимович и понимающе закивал.
— Господи, — вздохнула бабка Мария. — Поднялся бы Федор… Ведь Федора в Китае́ сбили. Перед смертью мне открылся, да и чтоб дети знали… Когда падал, головой обо что-то сильно ударился — косточка сзади и отломилась… И гнить почало. В госпиталях, в санаториях был, где его только не лечили — не помогало. Доктора так ему и сказали: больше полгода не проживешь. Приехал сюда, наглядеться и надышаться родиной, а чтоб прожить дольше, стал бегать, кровь разгонять. И выходила же из него хворь… Я-то ничего не знала, а он каждый день, в любую стужу, в непогоду любую — бегом да бегом. Иной раз до Николаевки добегал, туда только в один конец восемь верст. Через год поехал к своим докторам, ахнули те: жив! Вернулся назад, тут и жена его из Хабаровска приехала. Сережку у нас оставила, а с девочкой потом уехала к своей матери в Ростов… А Федор еще три года жил. Кабы в гололедицу на косогоре не сломал ногу — жил бы да жил. Отвезла я его в больницу, а у него заражение крови признали…
— Да, Федор Тихонович жил бы, — твердо сказал Иван Трифонович. — Он был человек железный…
Внизу в хуторе зашумела машина. Все подняли головы, прислушиваясь к шуму, бабка Мария даже поднялась, поджидая, пока машина не покажется из-за кустов.
— Из Потаповки едут. Молодцы! — с уверенностью воскликнул Иван Трифонович и посмотрел на Лену, мол, видишь, дочка, какие у нас здесь люди…
Машин было две: председательский «уазик» и грузовая с людьми в кузове. Бабка Мария всплеснула руками — из председательской машины с трудом выбирался генерал, весь в орденах и медалях, с огромным букетом нежно-голубой сирени.
— Господи, Дионисий Васильевич еще на свете мается, — прошептала пораженная бабка Мария. — Сирень-то у нас отцвела, из Москвы, сердечный, вез…
Генерал был очень старый, с седыми мохнатыми бровями, но под ними были совершенно выцветшие, измученные, смертельно уставшие глаза. Председатель колхоза Петро Иванович подскочил к нему, намереваясь поддержать его за руку, генерал вяло, но еще властно показал жестом, мол, оставьте меня, я сам, и пошел к каменному солдату маленькими шажками, немного пошаркивая в наступившей тишине. Проходя мимо бабки Марии и ее соседей, он, узнав их, кивнул им, кивнул и Сергею, который приветствовал его по всей форме. После этого он пошел совсем тихо по усыпанной песком дорожке. Приблизившись к надгробью, снял дрожащей рукой фуражку, сделал еще несколько слабых шагов и стал на негнущихся ногах опускаться на колени. Опустил перед каменным солдатом букет, дотронулся губами до надгробья, закрыл лицо руками, упала у него голова на бетон, и узкие старческие плечи стали вздрагивать…
Какая-то из приехавших женщин не сдержалась и всхлипнула, у Лены защипало глаза, она хотела было подойти к нему и успокоить, но бабка Мария взяла за руку и прошептала:
— Не надо, дочка. Пусть Дионисий Васильевич побудет один. Сын его, должно быть, здесь, один-единственный… Пусть побудет с ним…
«Каким же я старым и немощным стал. Четыре твои жизни прожил, Валерий. Я бы их все отдал за твою еще одну, но не судьба… Чувствую и понимаю, сын, — больше не приеду… Старики ведь как живут — дотянул до весны, значит, быть может, лето проживет… Только я до весны дожил, чтобы приехать в День Победы к тебе еще один раз… Я забыл — ведь ты не знаешь, что такое День Победы… Мы победили, Валерий, слышишь, мы победили!.. Поэтому спи спокойно… Прощай, родной мой… И слабость мою прости — стыдно генералам плакать…»
Генерал Митрошин оторвал голову от бетона, поднялся, вытер глаза стыдливо большим мятым платком, надел фуражку, шитую золотом и сверкающую на солнце, а затем повернулся к людям, сгрудившимся возле начала дорожки к братской могиле. Увидев, что генерал возвращается, несколько мужчин метнулись к грузовику, сняли с кузова длинный, грубо сколоченный из свежих досок стол и такие же новые лавки.
— Спасибо, люди добрые, — говорил генерал, пожимая всем руки.
— Дионисий Васильевич, помянуть надо, — сказал председатель колхоза, подводя его к столу.
— Надо, конечно, надо, — согласился Митрошин.
Бабка Мария вполголоса рассказывала Лене:
— Он, говорят, с Лениным не раз виделся… С сыном здесь вместе воевал. Перед наступлением приехал к нему, а наутро, когда бой начался, сын исчез. И никто не видел, как он погиб. Дионисий Васильевич искал его среди мертвых, даже разрешение получил на вскрытие могил — хотел найти его по скрюченному под Сталинградом мизинцу А их-то, могил, здесь… Вот эту, самую большую, не решился тревожить. «Он здесь, — сказал он, — не буду беспокоить павших героев». Первый раз приехал сюда на двадцать лет Победы, потом почти каждый год ездил. Друг у него умер, так он вроде бы на его больной жене женился. Дачу свою продал и деньги отдал на школу. Приехал как-то, а бывший председатель стал Ясный разорять. «Я бы тебя во время войны застрелил бы своей рукой за это», — сказал ему Дионисий Васильевич и уехал. После этого чутка пошла: жена его эта умерла, и он занемог. Подумали: тоже помер, сердечный, а он еще мается, сюда приехал.