Одна радость у Романа Павловича — табачок-крепачок. Сам он его садит, сам сушит, сам рубит и сам курит. Хотела внучка отучить от табачка, подсовывала ему сигареты и папиросы — но они Романа Павловича не берут. «Тогда не кури в хате свой дерун, выходи на улицу», — наказывала она ему, и Роман Павлович в хате не курит. Одна только беда — пока свернут его заскорузлые пальцы цигарку, Роман Павлович под настроение вспомнит в нехорошем словесном окружении и бога-отца, и бога-сына, и бога святого духа, и деву Марию, и всех их боженят. Услышала внучка ненароком беседу со святым семейством и стала стыдить: «Срам какой! Старый, а так матюгается. Пора о спасении души думать, а у тебя вон какие слова на языке. Смотри, правнуков не научи! Да и сам-то забывай поганые эти слова». — «Кхе-кхе, как же их забудешь, когда всю жизнь с ними, — ответил Роман Павлович. — Умру — не буду… Умрешь — разве заматюгаешься…»
Лет эдак семьдесят назад был Роман Павлович зловредным мужиком, можно даже сказать — народным вредителем. И не столько зловредным, сколько изнывающим от скуки. Земли у него не было, хата стояла его на песчаном бугре, детей много — разводил нищету Роман Павлович со своей женой довольно успешно. Старуха у него была безропотная, работала поденщицей — кому поможет огород вскопать, прополоть, урожай собрать; дети, подрастая, шли в пастухи; а сам Роман Павлович всю жизнь трудился в Донбассе — было время, рубал и уголек, но больше шел по строительству — малярил, штукатурил, стеклил, кровельничал, плотничал. С двенадцати лет Роман Павлович каждый год уезжал туда в феврале-марте, а возвращался в октябре-ноябре. Каждый год — не считая, конечно, действительной военной службы, потом той германской войны, затем нескольких лет гражданской, когда Роман Павлович махал шашкой, ну и этой, германской, для которой он оказался уже старым. Воевать он не воевал, но и не работал — Донбасс был под немцем.
Попав в солдаты, он за день, правда с помощью одного товарища по службе, выучился рисовать буквы и написал письмо домой, — у него всегда был зуд сделать что-нибудь такое, чего никогда не было, или сделать так, чтобы всем стало смешно.
Еще мальчиком Роман Павлович стал устраивать разные свои штучки. Увидел как-то он у родного дяди на огороде чучело — старый зипун на крестовине, пук соломы под картузом — и сразу у него созрел план, как употребить это сооружение. Поздно вечером, когда уже стемнело, он поставил чучело под дверь дяде с таким расчетом, чтоб оно упало, когда тот станет открывать, да еще чтобы и угостило палкой. Постучал в окно и скрылся за тыном. Лязгнул запор, дядя открыл дверь, и чучело свалилось на него — послышались короткая борьба, треск палок и свирепый дядин мат.
В парнях Роман Павлович бросал в трубы хат, где жили гонористые девчата, картофелины с привязанными к ним на нитке перьями — затопит хозяйка печь, а перо поднимается вверх по трубе, начинает крутиться и гнать дым назад, в хату. Роман Павлович мог чью-нибудь телегу закатить в чужой двор или за ночь перенести между соседями забор — проснутся они, увидит один из них, что сосед хотел оттяпать у него таким манером полоску земли, и пока разберутся, что к чему, трещат зубы и чубы. Не любил Роман Павлович жадных и завистливых, хитрых и проходимистых — вершил над ними свой суд, делал посмешищем. И от них, само собой, благодарности за это не ждал.