Зимин поймал себя на мысли, что думает о золотом кладе, которого здесь, возможно, не было, как о реально существующем, находящемся совсем рядом, в пределах этого двора, и найти который — дело всего-то усердной работы: копать да копать.
Однако шутка ли сказать: копать, перелопачивать несчетное число кубометров земли. Безумец разве что добровольно согласится приняться за это, когда грунт уже прихвачен первым морозцем, когда по-воловьи завывают ветры, в стылом воздухе кружат снежинки, а через день-другой снег того и гляди повалит густо, прочно ляжет до самой весны, в здешних краях — до конца апреля. Он всего-то может позволить себе оставаться в Пихтовом еще пять дней, самое большее — неделю. И что же, всю неделю посвятить тому, что на пару с Бражниковым заниматься раскопками? Сергей, называя его кладоискателем, сравнивая с кочегаром из котельной местного техникума, не так уж далек от истины: по возвращении из Пихтового он только и занимался все свободное время сибирским кладом. На что вообще-то похож при беспристрастном взгляде со стороны этот его второй приезд в Сибирь под самую глухую зиму?
От громкого, неожиданно зазвучавшего голоса Бражникова Зимин вздрогнул.
— Понял, — не сводя глаз с им самим же воткнутой лопаты на месте сровненного с землей старого колодца, сказал Бражников. — Теперь дошло.
— Что дошло? — спросил Нетесов.
— Почему колодец тогда обвалился, вот что. — Бражников быстро попеременно посмотрел на Нетесова, на Зимина.
— Почему? — спросили оба враз.
— Тютрюмов руку приложил!
— Да ну. Что-то не то… — начал было Нетесов.
— Именно то, — прервал Бражников. — Если лиственничную клеть не трогать, она хоть двести лет простоит, ничего не случится, особенно когда водой напитанная. А я, помню, за год перед тем, как бревно из клети вывернулось, колодец чистить лазил. Обратил внимание: в одно из бревен две скобы проржавелые вбиты. Еще подумал: чья это дурья башка сделала? Но в голову тогда не пришло, что скобы эти крепят перепиленное бревно. Подумал: просто забыли, оставили. Те, кто строил. А это — Тютрюмов.
— Что Тютрюмов?
— Скобы эти вколотил. Когда тайник делал в колодце. Спустился в бадье, наверное, в колодец, выпилил или вырубил в этом самом бревне кусок, а потом еще в земле, которая за клетью колодезной, ямку вырыл. Чтоб золото положить. Сделал, вынутый кусок бревна поставил на место и скобами закрепил. Все. Тайник готов.
— Ну ты и фантазировать горазд, Иван Артемьевич. — Нетесов улыбнулся, покачал головой.
— Да никакие это не фантазии, — возразил Бражников. — Никакой уважающий себя мастер не поставил бы всего одно испорченное бревнышко на скобы. Заменить легче. Да и скобы дороже стоили.
— Ну хорошо. Будь по-твоему. — Нетесов сделал примирительный жест рукой. Он хоть и с недоверием, но внимательно слушал рассуждения Бражникова. — Когда ты заметил скобы, бревно ровно стояло?
— Конечно. Иначе разве бы я так оставил? Чинить бы тут же начал.
— А почему, по-твоему, бревно от первого же удара такой эффект дало? Обвал почему произошел?
— Вот это вопрос, — живо подхватил Бражников. — Тогда не задумывался. А сейчас, кажется, понимаю. Потому, представляю, что он ямку для тайника крупнее, чем требовалось, вырыл. Пустота вокруг была. И в эту пустоту земля стала падать. Вокруг всей деревянной клети перемещалась постепенно, выход искала. Ну а куда она напрет? Где слабое звено, верно?
— Вроде так. — Нетесов кивнул. Излагаемую Бражниковым версию о вероятной причине обвала колодца он продолжал слушать, не пропуская ни слова, спросил: — А расследование по факту смерти проводилось?
— Какое особое расследование? — был ответ. — Несчастный случай, кто виноват? Допросили меня, сестру, приятеля Трофима — и точка.
— А на какой примерно глубине находилось выступавшее бревно?
— Я говорил, где-то на середине. Считай, колодец здесь делать — это метров на тринадцать-пятнадцать вглубь рыть.
— Шесть-семь значит?
— Так примерно, — сказал Бражников.
— Не помнишь, Иван Артемьевич, когда завалило сестрина мужа… — Трофим его звали, да?
— Да, — подтвердил Бражников.