Лестнегов умолк. Он расположен был говорить о колчаковском кладе времен гражданской еще и еще, но не обо всем, что ему известно, а целенаправленно, в интересах собеседника.
— На Британсе, заместителе командира ЧОНа, как отразилась вся история с его командиром? — спросил Зимин.
— Никак. Он остался вне подозрений. Принял командование отрядом, служил в РККА. В тридцатых годах его репрессировали. Но не по этому делу пострадал. Из латышей вообще мало кто уцелел. Вы лучше моего знаете.
— Значит, как я понял, вы лишь потому сделали вывод о том, что заместитель Тютрюмова знал о месторасположении клада, что сын его откопал скелеты трех лошадей? — спросил Зимин.
— Этого мало? — быстро отреагировал Лестнегов.
— Не знаю, — уклончиво ответил Зимин. — Разве не могло быть случайности с конями? Целые конные армии проходили здесь тайгой. Гибли не только люди. И кони гибли, и их тоже закапывали.
— Это так. Но вот представьте. Впервые приезжает человек в совершенно незнакомое место, делает одну-единственную раскопку — на большее у него нет сил, — и сразу результат. Прибавьте к этому, что он сын человека, ближе всех стоявшего к непосредственно запрятавшему золото — к Тютрюмову.
— Здесь, конечно, трудно возражать. Но если Британс-старший был в сговоре с Тютрюмовым, знал, где зарыт клад, почему он сам в двадцатые, в тридцатые годы не приехал?
— Мало ли. Он был военным. Легко военному направиться, куда вздумается? Да и в конце двадцатых, в тридцатых здесь сплошь лагеря стояли.
— Да, я недавно был на месте одного такого, — вспомнив поездку с конюхом Засекиным на пасеку, сказал Зимин. — «Свободный» называется.
— Видите, а удивляетесь, почему не приехал Британс.
Некоторое время длилось молчание. Мысли, занимавшие Зимина с утра, снова пришли на ум.
— А что, Константин Алексеевич, когда допрашивали Тютрюмова, оба Пушилины живы были? — спросил он.
— Сразу не соображу. Пушилин-старший, Игнатий, был убит в урочище Каменных Идолов. А когда точно, сейчас взглянем, если угодно.
Лестнегов порылся в портфеле, достал цветную фотографию, на которой видны были на лесной поляне три каменных столба примерно одинаковой, в полтора человеческих роста, высоты. Лестнегов, еще довольно молодой, был снят на фоне этих столбов. Отстоящие на метр-полтора друг от друга, они совершенно естественно, как грибы, тянулись из земли. Когда Сергей упоминал о каменных идолах в том месте, куда они собирались на рыбалку, Зимин думал, что идолы рукотворные, высеченные из камня и вкопанные в землю. Оказывается, столбы, издали напоминающие фигуры людей, — природные образования.
— Двадцать девятого августа погиб старший Пушилин. По слухам, у крайнего справа истукана зарыт, — сказал хозяин дома. — Банда была приличная, штыков в триста пятьдесят. Ее не чоновцы — регулярные войска разбили. После этого боя не больше тридцати человек оставалось вместе с младшим Пушилиным, Степаном.
— Степан — это тот, который тогда, зимой, на озере штыком ранил старшего лейтенанта Взорова? — спросил Зимин не столько для того, чтобы показать свою осведомленность, сколько для проверки точности сведений о Пушилиных.
— Именно тот. Он организовывал и выгрузку золота из эшелона, и ранил Взорова, — подтвердил Лестнегов.
— Старший лейтенант во второй раз появился в Пихтовой спустя почти год, — продолжал Зимин. — Пушилины все это время находились поблизости от сокровищ, всегда имели к ним свободный доступ. Не верится, что не воспользовались такой возможностью. А из протокола допроса явствует, что члены следственной комиссии были уверены, что Тютрюмов единолично завладел всем, что было утоплено на становище.
— Очень интересная мысль, — подхватил Лестнегов, — очень интересная. Вам кажется, что клад — с ноября девятнадцатого по август двадцатого — разделился на две доли — тютрюмовскую и пушилинскую. Так?
— Так. И у Пушилиных — главная часть могла осесть.
— Я тоже об этом много думал. И знаете, к какому выводу пришел уже давно? Пушилины могли бы целиком завладеть кладом. Однако они были твердо убеждены, что белые возвратятся и с них, как с хранителей сокровищ, тогда строго спросится. Вас это убеждает?
— Могло быть такое, конечно… — не очень-то охотно согласился Зимин.