— Что значит «коалиция»?
— Как точнее сказать, — отозвался адвокат. — Союз, объединение для совместных действий.
— Что-то такое и думал…
— Значит, вам инкриминируют, то есть вменяют в вину, участие в какой-то коалиции?
— Коалиция двинцев, — с усилием выдохнул Степан Пушилин. — Главарь.
— Да. Это уже хуже. — Экс-адвокат встал со своих нар, прошелся по камере, снова сел на нары, скрестил руки на животе. — И для меня скверно.
— А тебе-то что? Тебя даже не бьют.
— Меня они, наверно, совсем не тронут. У меня больное сердце.
— Не смеши. Сердце его они берегут. Пожалел волк кобылу…
— Не спешите с выводами. Выслушайте. Заметили, эта камера особая?
— Чем это?
— В других таких же по двадцать-тридцать человек, а здесь — двое. До вас был мужчина. Тоже его крепко били. И требовали, чтобы сознался, что руководитель организации. «Паспортисты».
— А ты?
— Руководитель координационного шпионского центра «Тропа связи», — невесело усмехнулся адвокат.
— Подписал уже?
— Подписываю…
— Расстреляют.
— И что с того, — равнодушным голосом сказал сокамерник. — Все равно не выпустят. А так — меньше мучений.
— А я не подпишу. Не дождутся, — убежденно проговорил Пушилин.
— Воля ваша. Но еще два-три таких допроса, и вам все едино — в коалиции ли вы, главарь ли, пешка ли. И крючок, подпись вашу, поставят за вас. Поверят. Убийство возведено большевиками в ранг государственной политики, кто будет проверять подлинность подписи?
— Говоришь как Ковшаров.
— Не знаком.
— Полковник. На германской я был у него вестовым. Он говорил еще, что в этой стране, если проиграем большевикам, делать нечего. Эх, не послушал… — Слезы отчаянья брызнули из глаз Пушилина. — Ведь и золото было. Тьма золота, — говорил он сквозь всхлипыванья. — И сейчас — я подыхаю, а оно лежит.
— Серьезно?
— Три пуда.
Несмотря на сильную боль, Степан Пушилин резко повернулся к адвокату, заговорил зло, отрывисто:
— Только не думай, что если стукнешь про золото, расколют меня эти гады…
— Не нужно мне золота. Ничего не нужно уже… — Адвокат печально вздохнул. После долгого молчания сказал:
— А вот вы могли бы купить на этом себе свободу.
— Х-хэ, отдать. Пришьют меня — и делу конец.
— Отдавать никому ничего не надо.
— Это как? — Пушилин жадно, полными надежды глазами смотрел на адвоката.
— Как? — переспросил тот. — У вас есть на воле родственники, которые не отреклись от вас, на которых можно положиться?
— Сын. Жена…
— Сын взрослый?
— Семнадцать.
— Далеко живут?
— Сто километров отсюда, даже меньше. Слышали, может, Пихтовое, — невольно Пушилин перешел на «вы».
— Хорошо, рядом. В следующий раз, когда вызовут на допрос, попросите свидания с женой. Поставьте это свидание непременным условием признания.
— Зачем?
— Слушайте, не перебивайте. У нас мало времени. В любую минуту могут меня увести на допрос.
— А если не согласится лейтенант?
— Согласится, — убежденно сказал сокамерник. — Подлинная подпись ему все-таки предпочтительней. В случае успеха всех этих дел со мной, с вами, с главарем «паспортистов», он надеется на большое повышение по службе… После свидания жена и сын должны немедленно скрыться. Учтите, их будут очень тщательно искать. У вас есть надежное место?
— Нашлось бы… Что я должен сказать Анне?
— Это имя жены?
— Да.
— Только назвать место встречи и велеть им ждать.
— Ну и что изменится?
— Все! Важен сам факт встречи с женой и последующее ее внезапное исчезновение. И считайте, Темушкин в ваших руках. На первом же после свидания допросе потребуйте для себя свободу, в противном случае его начальству станет известно, что он утаивает от Советской власти золото. Ваша, мол, жена позаботится. Больше на том допросе — ни звука. Он срочно кинется искать ваших близких. Не найдет и тогда окончательно поверит, что угодил в ловушку, будет торговаться. Обещайте ему, что, отпустив вас, он сможет как минимум спокойно продолжать прежнюю жизнь. Поделиться пообещайте…
Адвокат говорил торопливо, приглушенным полушепотом, поминутно бросая взгляды на дверь. И чем дольше он говорил, тем Пушилин сильнее верил в невероятную, почти фантастическую возможность вырваться из этой камеры, из этой страшной тюрьмы, тем реальнее ему казалась возможность свободы. И он тоже глядел на дверь, молясь про себя, как бы она не отворилась, не заставила умолкнуть Богом посланного ему сокамерника.