Тютрюмов в двадцатом году, видать, чувствовал: вот-вот закончатся боевые действия, чекисты вновь возьмутся за него, припомнят его связь с перебежчиком Яковлевым, чего доброго, заглянут и в полицейские архивы. Потому, наверно, и не спешил сдать Советской власти добытые в боях драгоценности, припрятывал, чтобы в удобный момент удрать на безбедную, спокойную жизнь за границу.
Ему, безусловно, с лихвой хватило бы на долгие годы содержимого шкатулки купца Шагалова. Однако он не был ювелиром, откуда бы ему знать, что шкатулка весомее нескольких десятков пудов колчаковского золота.
— Егор Калистратович, вы говорили, что все-таки заглядывали в шкатулку.
— Ну заглядывал. Камушки да монеты…
— И Тютрюмов тут же подъехал, забрал шкатулку?
— Ну. Забрал и помалкивать велел о ней: военная тайна. Я же говорил тебе.
— Все-таки успели заметить, много было камушков в шкатулке?
— Много.
— Крупные?
— Которых много — не шибко. А вот какой на кольце, тот очень большой камень был.
— Больше? Меньше? — Зимин вынул из кармана, показал продолговатую подвяленную шиповниковую ягоду, подобранную в доме Бражникова.
— Такой. Только не красный камень.
— Белый?
— Не. Как вода. Прозрачный…
Зимин перехватил веселый взгляд Нетесова. Сергею было чуднó слушать этот разговор о временах и событиях, для него, за давностью, почти нереальных.
— Очень дорогие камушки были, Егор Калистратович, — продолжал Зимин. — Если б вы тогда кому-нибудь рассказали «военную тайну», Тютрюмову неизбежно был бы трибунал и расстрел. Потому что шкатулку он присвоил.
— А ты откуда знаешь? — Мусатов посмотрел с подозрительностью.
— Знаю. И говорю к тому, что Тютрюмов обязательно вскоре после того, как забрал у вас шкатулку, должен был попытаться избавиться от вас. Мог, например, попытаться застрелить под шумок в бою. Отправить на задание, откуда заведомо живым не вернуться.
— Не было, — отвечал Мусатов.
— Было. Должно было быть, — настаивал Зимин. — Не помните день, когда он вручил часы перед строем?
— Уж на исходе зимы. В феврале — марте, — подумав, ответил пихтовский ветеран.
— Так вот, с февраля — марта и по август, уверен: Тютрюмов пытался всячески от вас избавиться, — гнул свое Зимин.
— Тут ты ошибаешься, парень.
— А вы все-таки попытайтесь вспомнить.
— Что вспомнить. — Ветеран, поднявшись, прошаркал к шифоньеру. — Всё вспомнено.
Зимин приготовился увидеть знакомую потертую кожаную папку с газетными вырезками.
Вопреки ожиданиям, старик вынул незнакомую Зимину толстую книгу. По тому, как держал в руках, как сохранилось выпущенное тридцать лет назад юбилейное издание, на красочной суперобложке которого стояло «1917–1967 гг. Революционеры родного края», можно было понять, насколько бережно и с каким благоговением относился к книге Мусатов, как редко извлекал из недр шифоньера. Если что-то святое для него существовало в этом мире, безошибочно можно было сказать — эта книга.
— Вот тут читай. — Пихтовский почетный гражданин раскрыл книгу на странице, где была закладка в виде почтовой открытки с изображением в невских волнах крейсера «Аврора», просекающего ночную тьму лучом прожектора, цепляющего кончик Адмиралтейской иглы. — Тут все правда, слово в слово, как было со мной в гражданскую войну, написано.
— И про полковника Зайцева?.. — машинально, тут же прикусив язык, спросил Зимин.
— Ты читай, — не обиделся хозяин квартиры…
«В Пихтовое, едва успели схлынуть рассветные мартовские фиолетовые сумерки, прискакал гонец. Мальчишка лет двенадцати, завернув взмыленного коня к бывшему купеческому особняку на бывшей Большой Московской, где находились командир и бойцы части особого назначения, легко соскользнул с седла, кинул повод на столбик посреди двора и бегом устремился по натоптанному сапогами чоновцев и конскими копытами снегу к крыльцу.