– Степан Иванович имеет особливый дар обращаться с простонародьем, – задумчиво промолвила государыня. – Он доносит, что маркиз Пугачёв воображает, будто я ради его храбрости могу его помиловать и что будущие его заслуги заставят нас забыть его преступления.
– Обер-секретарь Тайной канцелярии его высокопревосходительство господин Шишковский донёс вам, ваше величество, совершенную правду: злодей вздумал надеяться на помилование. Сообща члены Следственной комиссии решили не разуверять Емельку в его пустых надеждах, дабы он не подох от страха до казни.
– Однако среди дворян разгулялись слухи о моей мнимой милости, которую ты и Шишковский учредили выдумать якобы для пользы дела, – печально сказала Екатерина Алексеевна. – Дворяне мной недовольны, а некоторые и поругивают за слабодушие. Это не есть хорошо.
– Тем более будут велики их ликование и благодарность вашему величеству, когда разбойника четвертуют.
Государыня окинула грубоватую фигуру генерала испытывающим взором, усмехнулась и молвила:
– Хотя и далеко тебе по всем статьям до твоего дядюшки Григория Александровича, но и ты не глуп, как и все Потёмкины. Изволь присесть, где пожелаешь.
Откинув фалды парадного генеральского кафтана, Потёмкин осторожно опустился на край кресла и перевёл дух, догадываясь, что аудиенция стала складываться для него удачно, и императрица к нему по-прежнему благосклонна, несмотря на козни, которыми потчевали её враги генерала, и первый среди них граф Панин, возомнивший себя единственным усмирителем пугачёвщины.
– Стало быть, Павел Сергеевич, ты считаешь, что его нужно четвертовать, без всякой оглядки на Вольтера? Скоро же из тебя выветрилось восхищение лучшим писателем Европы, перед которым ты преклонялся и весьма недурно переводил.
– Я до сих пор, ваше величество, пребываю в восторге от его книг, – почтительно произнёс генерал. – Однако любопытно было бы знать мнение философа после того, как Пугачёв побывал бы в его замке, растопил камин его бессмертными рукописями, сжёг бы в нём стол, за которым Вольтер трудился, а уходя, спалил до основания, как Казань, замок и его окрестности.
– Будем надеяться, что с ним такая беда не случится, – улыбнулась Екатерина Алексеевна и погрозила пальчиком. – Остерегись, Павел Сергеевич, повторять эти слова перед кем бы то ни было, если не хочешь прослыть врагом просвещения, тем более что ты уже провинился перед Европой, когда подверг Пугачёва кнутобойной пытке.
– Это было совершено по приказу главнокомандующего графа Панина, – слукавил Потёмкин.
– Ладно, оба хороши. – В голосе государыни послышалась озабоченность. – Я читала твой допрос и ясно увидела, что под плетью Пугачёв наврал с три короба: не может у него быть двух десятков подстрекателей к самозванству и бунту. Добро бы их двое оказалось. Но почему они только раскольники? Меня вот никак не покидает подозрение, что в подстрекателях есть иностранцы.
– Ваше величество! – сказал, встав с кресла, Потёмкин. – Будучи неоднократно допрошен, Пугачёв твёрдо показал, что никакие иностранцы не смущали его на принятие имени покойного государя. Особая Следственная комиссия, заседая, определилась по столь важному вопросу: Пугачёв говорит правду.
Государыня задумалась, и Потёмкин, стараясь не скрипнуть, сел в кресло. В кабинете было душно, по генеральскому носу скатилась вниз капля пота, он подхватил её языком и почувствовал, как у него во рту стало слегка солоно.
– Как себя маркиз Пугачёв чувствует? А то меня известили, что на него накатывает нечто вроде меланхолии. Он должен дожить до эшафота. Озаботься, Павел Сергеевич.
– Конечно, Емельке не над чем веселиться, – почтительно произнёс Потёмкин. – Он свою судьбу и без судебного приговора знает, потому и хнычет, и слёзы льёт, но умирать не собирается. В том видна его подлая мужицкая натура, безжалостная к другим и чувствительная лишь к себе.
– Всё должно кончиться казнью, – горько промолвила Екатерина Алексеевна и промокнула платочком уголки глаз с таким жалобным вздохом, что Потёмкин уверовал в её искренность. – Но каково моё положение! Я так не люблю этого. Европа подумает, что мы живём во времена Ивана Васильевича; такова честь, которой мы удостоимся впоследствии.
– Надо Европе показать сожжённую злодеем Казань. Может, она тогда соизволит проникнуться к нам сочувствием, – сказал Потёмкин. – Я защищал крепость, когда разбойники жгли храмы, монастыри, дома обывателей. Речка Казанка была запружена убитыми разбойниками людьми.
– Ты мне напомнил о разорении, коему подверглись дворяне Казанской и Оренбургской губерний, хотя как казанская помещица я об этом не забывала. Казань надо будет отстраивать заново, а пострадавшим от пугачёвского разорения помещикам, поелику это возможно, надо оказать вспомоществование, разумеется, в разумных пределах. Не учредить ли для этого дела особую комиссию, я ещё решу, но хотелось бы знать, нужна ли она.