- Держу пари, что те лихие ребята и понятия не имеют, что есть, скажем, свиной баркун!
- Скорее всего... А ты знаешь?
- А как же! Это горец птичий, он же - топтун-трава, он же - спорыш, он же - трава-мурава! А баркуном его, кажется, у вас тут, на рязанщине, величают!
- Да, ты прав, бабушка моя так говорила... Жор, да у тебя уже просто энциклопедические знания о русской природе! Где научился? У Васька, наверное?
- Нет, у меня есть куда более опытный учитель! - и я вновь дружески обнял девчонку.
- Благодарю за доверие... - смутилась Паша и вздохнула. - А вот я, знаешь, и понятия не имею, кто такой зайцегуб гипсовый или этот... как его... клоп морской.
- Не клоп, а кроп! - поправил я, рассмеявшись. - А кроп по-украински - это укроп!
- Ой, извини! - тоже улыбнулась девчонка. - Такие названия смешные... И ведь не обидные вовсе...
- Это уж точно! - согласился я, и мы тихонько рассмеялись.
- Слушай, Жор, а роза собачья - это ведь шиповник?
- Ну да...
- А почему собачья?
- Честно скажу: не знаю! Васька Сачков, тот, поди, и объяснил бы. Ну, наверное, ее собаки очень любят: цветочки понюхать или ягодку скушать. Ветки-то почти по земле стелются. А может, колючки этой розочки здорово дерут шерсть с бедных псин, когда они мимо пробегают! Как думаешь?
- Наверное! - рассмеялась Пашка, и я понял, что она наконец полностью успокоилась и взяла себя в руки. Тогда я сказал:
- Паш, а ты заметила, что на поляне как-то все стихло? К чему бы это?
- Да, ты прав... - согласилась Пятница, прислушиваясь. - Даже музыку отключили... Может быть, обедают?
- Скорее всего, они твои слова пережевывают! - усмехнулся я и встал. - Пойдем-ка лучше отсюда куда подальше... Здесь энергетика какая-то нехорошая.
- Пошли! - согласилась Прасковья.
Мы взялись за руки и вновь двинулись по дороге, на которой вскоре появилось множество свежих следов. Похоже, это проехали любители крепко высказаться на лоне природы. Я предположил, что значит скоро будет какая-нибудь трасса поприличней, ведь они приехали из крупных городов и не больно-то испачкали свои шикарные тачки, а, стало быть, съехали с шоссейной дороги где-то неподалеку отсюда. Однако время шло, а дорога все петляла и петляла среди сосен да елей. Все чаще стали появляться заболоченные участки, а лес начал сгущаться. Один раз нам попалась какая-то просека, через которую широко шагали столбы ЛЭП. Еще примерно через километр мы пересекли уже заброшенную узкоколейную железную дорогу. А спустя полчаса лес вдруг закончился и открылись безбрежные просторы полей и лугов. Лишь только вдали виднелась неровная темно-зеленая полоса то ли опять леса, то ли окруженных садами домов. Что там на самом деле, разобрать было очень трудно, а уж добраться туда - еще сложнее... На опушке леса дорога разбилась на три направления. Прямо - она уходила к горизонту, пересекая поля и пастбища, влево - шла вдоль леса и была сильно разбита машинами, а вправо - круто заворачивала обратно в чащу, и на том вираже одиноко торчал старый и ржавый дорожный знак: металлическая дощечка, прикрученная проволокой к гнилому столбу. Мы решали недолго, куда пойти, и уже через пару минут стояли перед этим указателем: «Никольское (или Пиковское, так как из-за ржавчины нельзя было разобрать точно) лесничество. 3 км».
Дорога была не заброшенной, и на грунте виднелись довольно свежие следы: затейливый узор от шин внедорожника и ямки от подкованных лошадиных копыт. И мы пошли по этой колее, так как посчитали, что так будет быстрее и надежнее дойти до людей....
Указатель нас не подвел. Отмахав положенные три тысячи метров, мы вышли на широкую просеку с довольно просторными полянами, на которых краснели густые россыпи лесной земляники или же колыхались высокие заросли папоротника. На многочисленных пнях дружно лепились плотные, свежие и такие аппетитные лисички. Мы пошли дальше, отыскивая жилье. И вскоре действительно обнаружили его! Лес как-то неохотно расступился, и мы увидели луг, окруженный со всех сторон могучими соснами и елями да еще и колючими кустами, увитыми вьющимися растениями. Ближе к нам стояли три или четыре дома со множеством дворовых построек. За ними паслись две черно-белые коровки, теленок той же раскраски и кобыла пегой масти с жеребеночком. В зарослях копошились козы. Где-то пел петух, кудахтала курочка, не знавшая, куда ей получше пристроить свое яичко, совсем простое, а не золотое, так что и не следовало бы особо метаться по этому поводу. Людей видно не было. Но мы остро почувствовали, что они теперь уже где-то совсем рядом. Мы подошли поближе к жилью и натолкнулись на ограду, грубо сколоченную из сосновых жердей. От времени забор этот уже сильно покосился и бурно зарос всевозможными растениями: акациями, терновником, малиной, ежевикой, шиповником, сиренью. Среди них белели худенькие березки, цвели калина и рябина, виднелись невысокие еще осинки, кленики, вербы. И все это густо обвивал повой заборный, делая ограду труднопреодолимой. К тому же возле забора росли высоченные, почти в наш рост, лопухи, крапива, конский щавель, лебеда, колючки. Мы пошли вдоль ограды и, завернув за нее, обнаружили широкую тропку, которая быстро вывела нас к одному из домов, окруженному невысоким штакетником. Тут же был колодец, имелся небольшой огород с картофелем и овощами. Под шиферным навесом громоздилась поленница дров. Из кустов вынырнула молоденькая козочка и смело подошла к нам. Поздоровалась коротеньким «Ме-ме!» Мы тоже поприветствовали ее. Пашка стала гладить гостеприимную хозяйку кордона, а я подошел к калитке. И тут из-за угла дома вышел худой, высокий и слегка сгорбленный старичок с совсем белой головой. Одет хозяин дома был в потертое обвислое трико и клетчатую рубаху с длинными рукавами, застегнутую по-стариковски на все пуговки. На голых ступнях красовались кожаные шлепанцы. В руках старик держал сито с садовой клубникой, которую он, видимо, нес к колодцу, чтобы обмыть крупные бордовые ягоды от прилипшей к ним земли.