Другой товарищ деда Николай – был противоположностью Петра: шумный и говорливый, и на работу не сильно горазд. В годы войны ему можно сказать повезло: попал бойцом полевой кухни, хоть и не поваром, но близко к еде. Обеспечивал полевую кухню дровами, тянул обоз лошадей из болота, когда шли за армией. Но таки сыт-то был всегда. Однажды Николай поехал в тыл за дровами, вернулся, а от полевой кухни осталась только огромная воронка. Вокруг валялись кастрюли с кашей, вперемежку с оторванными конечностями поваров. Вычислили немцы военную кухню и разбили начисто. После этого Николай долго не мог кушать, его рвало и мутило. У Николая к его 35 годам было трое ребятишек, родители и дед, которые все жили в доме раскулаченного Высочинского. Жили бедно, но в один момент семья вдруг разбогатела. В хуторе говорят, что Николай стал ремонтировать окна и нашел в подоконнике золотые монеты. Говорят, возил монеты в Михайловку и там их и продал. После этого они с женой купили корову и лошадь. Сам Николай на все вопросы на эту тему уклонялся отвечать и отделывался всякими веселыми байками, но народ-то ушлый, ничего не утаишь в маленьком хуторе. Да и как говорится: «Дыма без огня не бывает» Приезжали даже из района милиционеры, но так ничего и не добились.
Перед праздником Ивана Купалы , на Аграфену купальницу молодежь в хуторе веселилась. Днем они обливались водой из колодцев или из грязного прудика, который был в центре хутора. Бани были только у четырех человек в хуторе, поэтому ближе к вечеру хлопцы и девчата бежали на речку, там мылись. Те, у кого была лошаденка, запрягали телегу, и усаживали в нее семейство, везли на реку Медведицу. Старики и бабы заходили недалеко в воду и намыливались мочалками, вокруг была пенная вода, женщины тут же и стирали белье. Все радовались воде и плескались, не хуже ребятишек, которые тут же плескались. Потом бабы расстилали скатерти на теплом песочке и выкладывали из своих зембелей всякую снедь: сало, хлеб, вареные яйца, огурцы. «Вечеряли» и даже пели украинские песни. На противоположный высокий берег выходили казаки из станицы Островская. Казаки были надменные и презирали хохлов, которые жили в хуторе Прыдки. Они демонстративно раздевались и показывали голый зад всем, кто сидел на песчаном пляже. Дети хохотали и показывали пальцем, а пожилые плевались и крестились
Дед мой, как и его отец, Мирон, был атеистом и не верил ни в Бога, ни в черта. Анисья Федоровна, моя бабушка, в «церкву», так она говорила, ходила , будучи в преклонном возрасте в станице Островской. Раньше в доме в хуторе Прыдки в левом углу комнаты висела большая икона Богородицы, выполненная неизвестным художником на трех досках, но после смерти сына в младенчестве, бабушка повесила вместо иконы портрет Ленина, а спустя лет десять икона вновь вернулась на место. Вопреки всему, мой дед эдакий Прыдковский реалист, поверил в цветение папоротника на Ивана Купалу и поиски старинных кладов, а может и позабавить хотел себя и своих товарищей.
Таким образом, немного добавив эпитетов, я записала рассказ моего деда Василия Мироновича о поисках клада в ночь на Ивана Купалу.
С вечера собрал Василий мешок: положил туда лопату, завернутые в белую тряпицу хлеб с салом, сунул в карман пиджачка спички. Пришли Петр с Николаем тоже с котомками. Настроение было веселое
«А як знайдемо клад, то куплю сэби коня, баньку сроблю» - похлопывая себя по сапогу, говорил Петр. Николай был необычно молчалив и только все в мешок заглядывал да вздыхал.
«Шо ты там взяв?» -спросил Василий
«Та ось ришив пучок кропиви взяты, кажуть береже вид чортив» - ответил Николай .
«Ну и насмишыв ты Микола, якись черти в лиси, ти годиною не бздишь? Кропива вона вид русалок, а не вид чортив поможе. На кой ляд нам русалки в лиси?» - засмеялся Петр.
«Трэба засвитло выйти, щоб мисто примитыть» - сказал Василий ,и они тронулись в путь. Казалось идти -то было недалеко, а как зашли в лес, время будто бы растекаться стало и птицы замолчали, тревога закралась парням в душу.