Дядя Коля отколол щепку, и пуля упала ему в руку. Он покатал ее на ладони:
— Пистолетная. Ладно, посмотрим, утро вечера мудренее. Если бы их на открытый бой выманить… Я бы мужиков в деревне поднял. У нас деревня партизанская, недаром Храброво называется. Небось в каждом доме по стволу найдется…
Дядя Коля сунул пулю в карман, и мы вернулись в свою любимую баню.
— Как поохотились? — спросила мама. Видно, она не очень-то мне поверила. — Как лисичка?
— Ушла, — равнодушно сказал дядя Коля, вешая ружье на стену. — Да оно и не жалко — летом какой у нее мех?
ПохищениеЛешка определенно что-то задумал. К чему-то готовился. Припрятал фонарик, свечной огарок и спички. Стянул зачем-то со столбов бельевую веревку. Увязал все это в узелок и спрятал в сене.
Я решил незаметно за ним приглядывать — как бы в беду не попал со своими фантазиями. Я почему-то очень привязался к нему в последнее время, как-то чаще и сильнее чувствовал, что он — мой младший брат, мне даже было приятно, когда просыпаешься ночью на сеновале, а он сидит рядышком, уткнувшись носом в мое плечо. Или брыкается во сне ногами. И мне все время казалось, что он самый беспомощный и беззащитный из нас. И я все время старался быть с ним рядом, чтобы не оставить его с бедой наедине.
Внешне жизнь наша протекала спокойно, размеренно, в неустанных трудах, хотя мы каждую минуту ждали решающего «наезда» рэкетиров. Но бандиты бандитами, а работать-то все равно надо. И дядя Коля часто приговаривал: «Как потопаешь, так и полопаешь».
А иногда — наоборот. Что тоже правильно. И как-то ближе.
И хотя мы были городские, он очень часто нас хвалил. Потому что мы многому научились. А родители наши, оказывается, очень многое и раньше умели. А мы не знали об этом, даже не догадывались.
И как-то так получилось, что у каждого появились свои обязанности. Каждый делал то, что у него лучше получалось и что больше нравилось делать.
Мама готовила, стирала, убиралась в доме, ходила под охраной в магазин, занималась цветами и овощами.
Мне очень полюбилось поливать огород: как-то самому становилось легче, когда свежие струйки воды падали из лейки на серую, высохшую за день землю. Как она становилась черной, мягкой, влажной. Как свежеют, жадно утоляя жажду, листочки растений, как блестят на них холодные искристые капли, будто роса. И как они крепнут на глазах, словно наливаются волшебным соком. И еще я полюбил запрягать лошадей и колоть дрова. Почему-то в это время хорошо думается. И мысли умные приходят, простые и добрые. Наверное, от запахов лошадиной сбруи и расколотых поленьев.
Папе дядя Коля давал самую неквалифицированную работу — ямы копать или чего-нибудь с места на место перетаскивать.
Но лучше всех работал Алешка. Он как-то очень быстро приспособился, все у него получалось по-своему, но очень ладно и хорошо. Все он умел, а когда научился — мы и не заметили.
Чаще всего Лешка возился с Пятачком, который рос прямо на глазах, все больше розовел и округлялся. И очень полюбил Алешку. Сразу его узнавал и радостно хрюкал. И если Алешка чесал его за ухом, то Пятачок прямо балдел от удовольствия, валился на спину и подставлял розовое брюшко — мол, чеши уж дальше, раз начал, валяй по полной программе.
Иногда Алешка выпускал его во двор, побегать. И тогда Пятачок сначала делал круг почета, а потом ходил за ним следом как собачонка: рыльцем в Алешкины пятки и хвостик крендельком. Даже на пруд его провожал, когда Алешка ходил ловить карасей. И терпеливо валялся рядом на солнышке. То есть на травке. Но очень не любил, когда Алешка купался — волновался за него, бегал взад-вперед по берегу и визжал так, что даже прибегал Ингар — посмотреть, что такое случилось? И как бы это не пропустить.
А когда Алешка что-нибудь говорил, Пятачок поднимал свой пятачок и терпеливо его слушал, поводя и подергивая прозрачными треугольными ушами и внимательно глядя заплывшими поросячьими глазками с белыми ресницами. «Избалуешь ты его, — говорил дядя Коля, — придется тебе в Москву его брать. Ведь он без тебя скучать будет».
Лешку почему-то вообще все животные любили. Ингар в нем души не чаял, кошки все время к нему под одеяло или на коленки лезли, коровы его, как солдаты командира, слушались, даже куры от него не бегали, а все время боком на него поглядывали, будто что-то хорошее от него ждали. Даже клевали у него с ладони хлебные крошки и ворковали при этом как голуби. Алешка с ними со всеми какой-то общий язык имел. Он понимал — что они хотят, и они понимали, чего он от них хочет.