Табаров и в самом деле не дал бы женщине, сидящей за одним столом с ним, сорока лет, если бы не знал о ее возрасте. Лицо Лиды по-прежнему свежо, глаза по-девичьи чисты, на губах не заметно следов помады. Лоб без морщин, кожа на шее совсем гладкая. В молодые годы у нее был удивительный взгляд, выдающий в человеке радость существования. Теперь во взгляде прибавилось черт необязательной взрослости, солидности. Она взирала на окружающих с чувством некоего превосходства, возможно, гордясь собою: вот, мол, сколько пережито, а я все та же. И это сознание сохранившейся красоты поддерживало в ней желанное для женщины чувство независимости. Другие приметы благополучия в облике и одежде Лиды подсказывали Табарову предположение о том, что она живет в достатке, пользуется доброй славой в своем кругу. И глаза ее, светящиеся изнутри, похожие на васильки, нисколько не изменились, остались прежними, запомнившимися Виктору Николаевичу навсегда. От них и сейчас исходил ласковый свет. Хрупкие золотистые лучики манили к себе, звали в свои таинственные глубины. Возможно, из-за этих глаз Лиды у Табарова возникало и тут же гасло и снова рождалось непонятное ему чувство зависти к кому-то другому.
— Сколько ты собираешься здесь быть? — спросила Лида через некоторое время.
— Завтра на вечернем заседании мне выступать с небольшим сообщением. Если достану билет, хотел бы улететь сразу после совещания.
— К чему такая спешка?
— А что мне здесь делать? Попусту убивать время не желаю. Изучать достопримечательности — не в моем вкусе. Памятники, музеи… Плохо запоминаю. Не лучше ли поскорее возвратиться к своим привычным заботам. — Он как бы поперхнулся собственными словами, догадавшись, что говорит совсем не то. — Впрочем, если ты предложишь что-нибудь дельное, подумаю, может быть, отложу выезд.
— На втором этаже принимают заказы на билеты, — с готовностью подсказала Лида. Голос ее был нарочито издевательским. — Зачем тебе здесь торчать лишний день!
— Не успели встретиться, уже язвишь, Лидочка, — слабо оборонялся Табаров. — А я тебе конкретное предложение хотел высказать. Не знаю вот, что ты на это скажешь?
— Чтобы жить отныне вместе… Не о том ли?
Она нехорошо засмеялась, и улыбка ее была холодной, мстительной.
Табаров как-то неуклюже посмотрел себе под ноги. «Ничего не забыто, — думал он. — И сейчас выпустила коготки».
— Удивительно! — заламывала она пальцы холеных рук. — Ты совсем не меняешься. Все тот же педант. Подсчитывать драгоценные минутки даже в воскресенье. Каждый шаг обдуман, каждое движение мысли рассчитано. Очень даже эффектно! Эх, Витя, Витя! В кого ты превратился! Оглянись на себя!
— Лида, перестань!
Чуть не сказал: «Что я тебе сделал, чтобы ты так грубо поучала меня на глазах у незнакомых?»
Хорошо, что удержался от возникшей между ними перепалки.
Выпил кофе, а во рту будто яд… Так тебе и надо, Табаров! Дернул черт за язык со своим предложением. Выбирай в другой раз слова, если разговариваешь с женщиной. Той самой, с которой что-то было в прошлом. Все равно что наступил на уснувшую в траве змею. Ясно было одно: эта смазливая дамочка еще не выбросила его из своего сердца. В каких то извилинах мозга горит, теплится надежда.
— Что? Неприятно тебе от моих колкостей? — не унималась Лида. — Переживешь, Табаров. Кожа у тебя толстая! И все же я рада встрече. Если бы не увиделись нынче, в следующем году объявила бы розыск. До того соскучилась по тебе! Ха, ха!.. А у тебя одно на уме — домой торопишься! Молоденькую жену одну в профессорской квартире оставил?
— Ну, насчет этого я перед тобой чист, как стеклышко, Лидок.
— Разве так? До сих пор один?.. Странно. А я-то все думы передумала: отмахнулся от меня ради другой, наврал с три короба. Нет, ты все же очень оригинальный человек, Табаров!
— Не больше, чем другие, — объяснил свои странности Виктор Николаевич.
Женщина настолько удивилась его сообщению о холостяцкой жизни, что эта новость отразилась на ее лице. Брови взмыли вверх, глаза расширились. С минуту она издавала односложные звуки, продолжая смотреть на первого своего мужчину как на музейный экспонат.
— Тогда еще вопрос, если позволишь, — заговорила она чуть слышным голосом, оглядываясь на соседний столик, за которым подозрительно примолкли. — Ты же докторскую давно защитил, почему не подумал о семье? Мы ведь тебе не мешали.
Это «мы» прозвучало вполне определенно, однако не очень тронуло Табарова. Ответил почти так же, как двадцать лет тому назад.
— Наука такая же болезнь, как многие другие. Желание познать что-то неизведанное можно сравнить с любовью к женщине. Если «заболел» нежным чувством, то превратился в раба. Цепи Гименея… Впрочем, ты и прежде не понимала меня, и сейчас рассуждаешь наивно. А я смотрю на эти вещи по-другому… Извини, если излагаю мысль слишком прямолинейно.