Табаров прикусил язык. О чем бы ни сказал — скрытый протест, несогласие. «Почему бы и не покапризничать?» — тут же оправдал он женщину. Решил не навязываться с услугами. Передал меню подошедшему официанту.
— Подберите сами. Повкуснее. А мы будем есть по известному принципу: «Лопай, что дают»!
Лида рассмеялась и сложила вместе ладони, будто хотела поаплодировать невольному экспромту.
Сидели молча, исподволь приглядываясь друг к другу, пока официант не вернулся с подносом, уставленным яствами. Молодой человек, высокий, неестественно худой, со впалыми от недосыпания глазами, склонил взлохмаченную голову, пригласив к ужину. Стол был уставлен плотно, однако на нем не оказалось ничего лишнего, чего не хотелось испробовать ради интереса. Венчал аппетитное убранство стола армянский коньяк.
Официант открыл бутылку, налил обоим по неполной рюмочке и, пожелав приятного вечера, отошел, меряя зал длинными и прямыми, будто циркуль, ногами.
— Слышала, он сказал нам «добрый вечер»? — напомнил Виктор Николаевич.
— Да, слышала.
Табаров удовлетворенно качнул подбородком, поднял рюмку.
— За нашу встречу! Когда-то виделись чаще. И, кажется, встречи приносили больше радости.
— Ты, Табаров, как всегда, прав.
— Может, просто логичен? — вырвалось у него.
Лида вздохнула:
— Умен, Табаров, умен.
— Мне везло больше.
— На ротозеев, Табаров.
Виктор Николаевич слегка возмутился.
— Да что ты заладила: «Табаров, Табаров»! Между прочим, у меня есть имя. Был ведь когда-то Виктором и даже Витей… Скажи: был?.. А что, если мы тостик за возвращение в молодые годы? Не поддержишь? Слабо?
Табаров опрокинул рюмку в рот.
Скворцова, омрачась воспоминаниями, подержала перед лицом рюмку, но выпить не решилась. Прикоснулась краешком к губам, поставила обратно. Не влекло женщину и к еде. Она словно не замечала того, что стояло перед нею, дразня запахами.
Виктор Николаевич как ни в чем не бывало набросился на еду. Раз и другой посмотрел на ушедшую в свои мысли женщину и, ничего не говоря, продолжал ужин.
Наконец отложил вилку, отер салфеткой губы.
— Ты, вижу, не в настроении… Если позволишь, я расскажу о себе… Для меня важно сейчас то, что ты выслушаешь. — Прокашлялся, тронул зачем-то стул, выравнивая его, придвинувшись ближе к ней, положил руки на край стола. — Так вот, прошу: не считай меня таким уж бессердечным… Я сильно переживал нашу ссору. Пытался понять, в чем моя вина. И ничего другого не придумал, как полное отсутствие призвания к семейной жизни. Хорошо понимаю: мое нынешнее существование — однобоко, в чем-то, быть может, уродливо, в общем, ненормально… В моем отрешенном бытии немало от затворника. Тебе это, может, и неинтересно, но я, кажется, близок к тому, что меня звало, — к большому открытию. В самое ближайшее время я овладею вершиной, к которой всю жизнь тянулся… Видишь, как много лет на это потребовалось! Были потери, были! И все же я оказался прав, когда уверял тебя: мне выпал иной путь…
Лида слушала его откровения с неясной улыбкой. Она была прекрасна в своем внимании к собеседнику, но эти тоненькие складочки у губ были сейчас лучшим подтверждением ее переживаний и сомнений за два прошедших десятилетия. Потеряна радость совместной жизни, дарованная им обоим судьбой. И виноватым в этой потере был один, нынешний счастливец в его поиске особого пути.
— Слушай! — сказал он, устав говорить, а может, убедившись, что Лида отошла мыслями прочь. Он уже догадался, что женщина пришла на свидание не затем, чтобы узнать о его победах. — Выпей за успех завтрашнего выступления.
— Спасибо, Виктор Николаевич, но я не настроена пить, — сказала Скворцова.
— Почему ты все время улыбаешься?
— Удивлена! — выпалила она, тут же поправилась. — Рада твоей щедрости.
— Давай без подначек!
— Пей сегодня один, Витя… Я просто посижу с тобою. Мне интересно. Может, не все хорошо в нашей встрече, но женское самолюбие удовлетворено: я снова с тобою! Ладно, не обращай внимания на слова. Словами не всегда определишь то, что на душе.
— И все же ты вредина! — заключил Табаров.
— Можно и без плохих слов! — Лида вздрогнула от громкого удара по барабану за тонкой стеной их кабины. Она взяла из сумочки платок, тщательно протерла темные очки, будто скучала.
Внезапно Табаров смолк, поперхнувшись очередной своей фразой. До него наконец дошло, что говорит впустую. Сказанные до этой минуты слова прозвучали всуе, пали в бездну, не получив ни малейшего отзвука. Эта перемена в Табарове была замечена сотрапезницей.
— Значит, живешь один? — спросила она.