Кит с обидой покосилась на меня, но ослушаться отца не посмела.
— Давай возьмем плащи, — сказала она мне с энтузиазмом человека, идущего удалять больной зуб.
Дождь. На тропинке размыло все следы. Под ногами хрустят ракушки. Ветер раздувает большой черный плащ Кит, словно парус. Я иду с подветренной стороны, и его полы хлещут меня по ногам.
— Куда мы идем? — спрашиваю я.
— Мы же на острове, — отвечает она, — а значит, и идти нам особенно некуда.
— Ну, не хочешь — не говори. Я не настаиваю.
И она не говорит.
Берег совершенно пуст, если не считать нескольких сумасшедших собачников, прогуливающих своих питомцев, да бродяг, которые прочесывают пляж в поисках потерянных вещей. Мы шагаем молча, пока не достигаем дальней оконечности острова.
Здесь расположен маяк, опорный пункт Береговой охраны и длинный бетонный пирс, защищающий вход в естественную гавань Плам-Айленда.
— Давай сделаем одну вещь? — говорит Кит, заговорщически улыбаясь.
— Какую?
— Ну, соглашайся же! — смеется она. На лице Кит выражение лукавой угрозы. Она идет к песчаной косе, венчающей остров, выбирает небольшую плоскодонку и, сняв башмаки, сталкивает ее в воду.
— Что ты делаешь?
— Залезай скорее! — торопит она. — Я сама буду грести. Ты просто сиди и ничего не делай.
— Это твоя лодка?
— Нет, конечно.
Я забираюсь в лодку. Кит вставляет весла в уключины и выгребает в пролив, где встречаются воды реки Мерримак и Атлантического океана. Волна сегодня не слишком сильная, но из-за дождя на воде почти никого нет. Кроме того, у неба такой вид, будто вот-вот может налететь ураган.
— Куда мы плывем? — спрашиваю я.
— Туда, — говорит Кит, показывая на какую-то точку на дальнем берегу реки.
— В Нью-Гемпшир? — пробую угадать я.
— Глупый! — смеется она. — Это еще Массачусетс.
— Знаешь, я ведь не очень хорошо плаваю, — говорю я и улыбаюсь, чтобы скрыть тревогу.
— Не волнуйся, все будет в порядке.
Она гребет против течения реки и отлива, и лодка продвигается медленно. Кит приходится прилагать все силы, чтобы нас не вынесло обратно в океан.
— Давай я немного погребу, — предлагаю я.
— О'кей, — соглашается она.
Со многими предосторожностями мы меняемся местами, и я берусь за весла. Кит сидит теперь на корме, мокрая, улыбающаяся, влажные волосы прилипли к разгоряченному лбу. Настоящая наяда или рыбачка — изящная, естественная, озорная. Волны то и дело перехлестывают через планширь, потом нас раскачивает проходящий мимо катер Береговой охраны, но мы все же оказываемся на середине пролива. Теперь уже нет разницы, плыть вперед или поворачивать назад, и я гребу дальше. Отлив пытается утащить нас с собой, и, приноравливаясь к нему, я сильнее налегаю на левое весло.
— У тебя очень хорошо получается, — говорит Кит. На ее щеках розовеет румянец, а глаза кажутся зелеными, как волны. Еще через десять минут наша лодка начинает скрести дном по песку. Последнее усилие, и мы оказываемся на северном берегу реки Мерримак. Здесь мы вытаскиваем лодку на каменистую полоску пляжа, за которой начинаются высокие дюны, поросшие песчаным тростником и низкорослым кустарником.
— Что это за место? — спрашиваю я.
— Государственный природный парк. Это очень уединенное место — сюда ведет только одна дорога, и по ней мало кто ездит. Раньше я часто приплывала сюда на лодке, чтобы выкурить косячок. Отличный вид, правда?
С берега, где мы стоим, действительно видны почти весь Плам-Айленд, Ньюберипорт, а также изрядный кусок Атлантики. Бурный серо-седой океан кажется мне более близким и знакомым, чем в теплую, ясную погоду, когда и вода, и небо приобретают одинаковый лазурно-голубой цвет.
— Отсюда, наверное, можно рассмотреть твой дом, — говорю я.
— Можно. — Кит согласно кивает. — Вон тот большой — это он. Ну, где флаги...
— Знаешь, мне кажется, что американский флаг все-таки должен висеть выше остальных, — говорю я.
— Ты что, американский патриот, что ли?
Ветер крепчает, и мы прячемся в дюнах. Кит зябко обнимает себя за плечи и ближе придвигается ко мне. По реке Мерримак бегут в океан злые волны с белыми барашками пены, а там, на просторе, уже ходят могучие свинцовые валы. Пронзительный океанский бриз, спотыкаясь, несется над пляжем, оставляя за собой вытянутые песчаные барханчики.
— Как ты думаешь, мы сможем вернуться? — спрашивает она.
— Кому какое дело, вернемся мы или нет?
Ветер начинает завывать по-штормовому, и пространство вокруг вдруг сужается, заполняясь песчаными вихрями. Волосы Кит полощутся на ветру, путаются, лезут в глаза. Она глядит на меня и утыкается лицом куда-то мне под мышку, а я обнимаю ее за плечи.
Она не знает, что делать, как держать себя со мной, что говорить — или не говорить. Ее ладонь лежит на обшлаге рукава моей кожаной куртки и нервно по нему похлопывает. Я снимаю куртку и накрываю ею нас обоих.
Внезапно я замечаю, что Кит вот-вот расплачется. Она пытается загнать слезы обратно, но у нее это плохо получается.
— Как ты думаешь, все будет хорошо? — спрашивает она.
— Что именно? — уточняю я.
— Ну... с папой, с Джеки... Вообще?.. — спрашивает Кит, и я вижу, как слезы катятся у нее по щекам.
Подумаешь, наложат твоему Джеки пару швов, едва не отвечаю я, но в последний момент сдерживаюсь.
— Все будет хорошо, — заявляю я уверенно. — А если ты беспокоишься насчет того, что случилось вчера вечером, — брось! Это действительно ерунда. Все образуется.
— Надеюсь, — говорит она и морщится. Кит всегда хочется казаться сильной, но сейчас она не может с собой справиться. Я слышу, как она негромко всхлипывает.
— Ну, что случилось, дружок? Что тебя беспокоит? — спрашиваю я как можно мягче.
— Нет, я не беспокоюсь, честно! Мне просто хочется, чтобы это поскорее закончилось. Нам было очень хорошо втроем, и я была по-настоящему счастлива, но... Нет, я понимаю, что у папы есть долг перед родиной, есть что-то такое, чего он не может не делать, и все-таки я... мне бы очень не хотелось его потерять, — сбивчиво объясняет она.
— Ничего с ним не случится, — говорю я.
— Откуда ты знаешь?
— Я многое знаю, — уверенно отвечаю я.
Она улыбается сквозь слезы и крепче прижимается ко мне. Некоторое время мы слушаем, как ветер швыряет валы и со свистом проносится над дюнами. В этом разгуле стихий есть что-то величественное, и понемногу Кит успокаивается.
— Это Трахнутый виноват, — произносит она сердито. — Из-за него все началось!
— Да, он нехороший человек, — поддакиваю я с готовностью.
Кит смотрит на меня. Ей хочется говорить со мной откровенно, но она не решается.
— Моей маме здесь бы понравилось. Она любила море, просто с ума по нему сходила, и мечтала жить где-нибудь на побережье, — говорит Кит.
— Откуда она была родом?
— Откуда-то с Лонг-Айленда. Думаю, она жила где-то рядом с заливом, пока не переехала в Бостон.
— Там ты и выросла?
— Да. В городе. Папа часто говорил, что хочет перебраться куда-нибудь поближе к морю. Но только не на Кейп-Энн. Его он терпеть не может. Здешние места ему всегда нравились больше: он считает, что здесь, на Северном побережье, все намного проще и понятнее. Мы уже собирались переехать, но тут мама заболела этой своей злокачественной лимфомой, и... и нам пришлось остаться, чтобы быть поближе к больнице. Мы переехали, только когда она... когда ее...
Я знаю, Кит, мысленно твержу я. Знаю!
Мне хочется произнести это вслух, но я только плотнее прижимаю ее к себе. Огромная черная туча опускается на остров и скрывает сначала ее дом, а затем и противоположный берег реки.
Кит дрожит.
Тело умеет разговаривать не хуже языка, и, не произнося ни слова, мы с Кит говорим друг другу многое. Она глядит мне в глаза. В ее взгляде — доверие и, возможно, что-то еще. Зародыш чего-то большего.
— Я думаю, именно поэтому мама не захотела иметь своих детей. Ведь генетическая болезнь может передаваться по наследству... Вот они и удочерили меня. Думаю, я должна быть благодарна судьбе, хотя это странно — благодарить за то, что кто-то так страшно болен.