Весь зал, естественно, в потрясении.
Дома несчастную жену встречает Акакий Акакиевич. Он взволнован, видит, что с женой что-то случилось. А она еле идёт по комнате, держась за всё что ни попадя, и обессиленная падает на кровать.
Акакий Акакиевич хочет послать за врачом, но Агриппина Ивановна угасающим голосом умаляет его:
— Не надо. У нас нет денег на врача.
Акакий Акакиевич сидит на краешке кровати подле жены, держит её за руку, плачет и несёт всякий вздор. А она смотрит, не отрываясь, ему в лицо большими полными слёз глазами и молчит. И так это невыносимо и трогательно, что, наверно, весь зал плакал. Отовсюду я слышал всхлипывания, и у всех женщин, которые сидели поблизости, были слёзы на глазах. Я сам еле сдерживался, перекатывая комок в горле, и даже боялся смотреть на сцену.
В этот момент опускается занавес и объявляется антракт. Зрители, конечно, тонут в слезах, и никто не может с места сдвинуться. Потом мало-помалу начинают приходить в себя, встают и пробираются к выходу. Пошёл и я на ватных ногах. Что-то заставило меня обернуться. Я посмотрел на первый ряд и увидел, что олигарх и его супруга сидят как каменные и рыдают.
Я вышел из театра глотнуть морозного воздуха. Слёзы душили меня, и я уже не мог сдерживаться. Я стоял за колонной без куртки и шапки, дрожал от холода, и слёзы текли у меня по щекам.
Вот тут-то и случилось то странное, чего я до сих пор объяснить не могу. Сквозь мутную пелену слёз я увидел, как мимо меня проехали четыре санные упряжки и повернули за угол театра. Впереди были сани, запряжённые тройкой лошадей, а остальные — парные. Наверно, на таких санях ездили в девятнадцатом веке, когда Гоголь жил. Тут и возницы, сидящие на облучке, одетые по тому времени, да и во всём, как будто видение из прошлого. Но самое странное, мне показалось, что на тройке едет… Н.В.Гоголь. Я ясно видел, как он повернулся в мою сторону, посмотрел на меня с неким интересом, и лукавая улыбка мелькнула на его лице.
Как сейчас помню, у меня и мысли не было, что это, может быть, где-то фильм снимают или это реквизит театра. Я как заворожённый пошёл следом и заглянул за угол. Все четверо саней остановились возле чёрного входа, но Гоголя в них не было. Зато то, что я увидел, совсем сбило меня с толку.
Смотрю я и глазам своим не верю. Акакий Акакиевич, тот самый, который из спектакля, выносит из театра охапками шубы и на сани грузит. И Агриппина Ивановна тоже здесь. Стоит она возле ближайших саней и от мороза в своих худых сапожнёшках пританцовывает. На ней шиншилловая шуба супруги олигарха, а вот шапка другая чья-то, но тоже с ценнейшего меха. Облачилась Агриппина Ивановна во всё это богатство, и не узнать её. И не только внешне, но и нутром переменилась. Из глаз надменность вычурная полилась, и губёшки вниз скривило — у меня то ли от ужаса, то ли от удивления волосы на голове всколыбнулись.
Подбежал Акакий Акакиевич с очередной охапкой шуб, и так видно, что запыхался шибко, а Агриппина Ивановна на него криком изошлась.
— Поторапливайся, болван! Быстрей нельзя?! Бери больше шуб, больше! Самый дорогой мех смотри! — Сама каждую шубейку с доволью глазком ощупывает, по искрящемуся меху рукой водит.
Одна шуба ей, видимо, совсем не понравилась. Она была с искусственного меха, и цвет какой-то пепельный. И в следующий раз, когда Акакий Акакиевич выбежал, нагруженный так, что и лица не видно, Агриппина Ивановна, злорадно ухмыляясь, дождалась, когда он положит шубы, ткнула ему в лицо эту пепельную шубку и процедила сквозь зубы:
— Ты что, идиот? Я тебе вот это барахло должна носить?
Стою я ошарашенный, и в голове что-то просыпалось. И не то меня потрясло, что шубы воруют, об этом я, как ни странно, и не вспомнил вовсе, а перемена с супругой Акакия Акакиевича меня поразила. Проняло это меня до самых печёнок.
Акакий Акакиевич согнулся в три погибели, точно удар принять изготовился, и схватил шубу эту. Побежал, запнулся и чуть было в снег не рюхнулся.
— Чевой-то вы, барыня, мужа своего не жалуете, — сказал возница, верзила с огромной рыжей бородой.
Агриппина Ивановна резво повернулась в его сторону и так взглядом полыхнула, что тот как-то испуганно ойкнул и кнутовищем заслонился.
— Молчи, дурак. Какой он мне муж? Он даже на нормальное амбре не может заработать! Приносит какие-то копейки — и я должна всё это терпеть? — кричала она. — У нас ни прислуги, ни имения своего нет! Я себе ничего позволить не могу! Это нормально? Я тебя, идиот, спрашиваю: это нормально?
Мужик испуганно смотрит, отстранился, как можно дальше, и кнут дрожал в его руке.
— Что вы, барыня, Господь с вами! — сказал он хриплым, дрожащим голосом. — Я жно просто так обмолвился.