Анюта будто его не заметила, захлёбываясь она рассказывала:
— Глянула в окошко, а Танюшки нет нигде. Меня как иголкой в сердце кольнуло! Хорошо хоть, на первом этаже живём — успела. Вот ведь… вот… Попросила же Тоньку, соседку, и за моей вострухой приглядеть.
Тут и Антонина подбежала. Кричит сходу:
— Прости, Анюта, только отвернулась, а Танька уже… Сама знаешь, какая она — на месте не удержишь. Отвлеклась на телефон… Галка позвонила, а я…
Та самая старушка, которая видела девочку мёртвой, тоже раздвоилась. Она же, но уже сияющая, стояла возле Анюты и радостно говорила:
— Это, дочка, Бог от вас беду отвёл. Самое чудо случилось. Я-то ужо видела. Как она за кошечкой-то кинулась, да прям под колёса, я и вскрикнуть не успела. Ужасть-то какая! У меня внутрях усё оборвалось. Думала… Ежли б не споткнулась, точно бы машина переехала.
Профессору показалось, что всё это происходило очень долго, а на самом деле сразу же, как только Анюта прижала к себе дочку, видение с мёртвой девочкой — силуэт водителя, машина, старуха в синем плаще, мёртвая девочка и кровавые пятна на асфальте — всё стало медленно размываться, мутнеть. И последнее, что исчезло перед глазами профессора, — это кровавые пятна и розовая курточка девочки.
Анюта повела дочку домой, а профессор подошёл к старушке и спросил:
— Скажите, матушка, вы ведь видели, как машина девочку насмерть сбила?
— Да ты что, сердешный? Эха… — покачала головой старушка. — Видать, переволновался? Жива девочка, Господь её уберёг. Вона мать её домой повела. Ладошки токо шкрябнула да курточку измарала.
— Но вы же разговаривали с водителем?
— Ты, милок, не волнуйся. Обминула беда, и ладноть.
…Все разошлись, а профессор всё стоял, стоял и смотрел растерянно по сторонам, не в силах пойти дальше. И всё не мог решить для себя: то ли он и правда рассудком тронулся, то ли прикоснулся к тайне жизни, которая действительно существует.
Волчья долюшка
У волчицы, которую в стае Неголода зовут, необычный волчонок родился. Другие дети в ладных волков выросли, глянуть любо-дорого — и охотники справные, и добытчики хоть куда. Про жалость им и не говори. А Геша из детства так и не выбрался. Уже и лето минуло, и осень, почитай, свою середину взяла, а он толком и не охотился. Родичи трофеями похваляются, а волчишка, как про кровь услышит, сразу удирает невесть куда. В самый заломник спрячется и не высовывается по несколько часов кряду. Бывало, надумают отец с матерью на охоту взять, глядь, и нет его. Ищут по разным ухиткам, в притайники заглядывают, а найти не могут. А если и поймают, тоже радости мало. Упрётся Геша, а то и разжалобит мать слезами. Отец уж и строжился на него, и наказывал, а того ничего не берёт.
Потом и вовсе объявил:
— Делайте со мной, что хотите, а не быть мне убийцей.
От мясного, правда, не отказывается. Охминачивает — только за ушами трещит. Налопается в полную охотку, а сам, вишь, и слушать не хочет, откуда дичина берётся.
Ну, помаялись отец с матерью, всякие уловки спробовали и лапами на Гешу махнули. Отступились, стало быть, а куда такой волк? Знамо, пропадёт. Да и перед соплеменниками неловко… Пришла вот однажды к Неголоде волчица-соседка Жилокость и давай изгаляться.
— Упустила ты, подруга, своего Гешку, упустила… — ехидно керкала она. — У всех робяты как робяты, о сурьёзном мечтают. Вон хошь моих взять, уже к лосю примеряются. И на еленя[1] готовые. Отец их каждый день на охоту водит. А то и сами промышлят. А у твово какой охотницкий навык?
Неголоде не по нраву пришлось, она и оклычилась:
— Ты моего Гешуню не тронь! Волчья суть своё возьмёт, не беспокойся! Может, он пока сил набирается…
— Ага, и мудрости… Видала я давеча… Лежит на лужочке, птичек слушает, ха-ха! — волчица затряслась мелким, едким смешком. — Ой, не могу! Кому расскажи, брюхо со смеху треснет!
Неголода не сдержалась и погнала соседку. Вдогонку ещё всякими обидными словами назвала. Всё же крепко после задумалась.
В октябре овдовел отец Неголоды, дед Талгат. Охотились они, значит, с бабкой, хотели вдвоём оленя взять. Ну и бабка неловко как-то прыгнула и на острое копыто наскочила. Да ещё так неудачно отлетела, что о валун головой шибанулась. Насмерть, конечно. Олень сбежал, а дед оттащил бабку в сторонку, на мяконьком положил. Стал в ней жизнь искать. Да куда там! Лежит бездыханная вовсе, и язык из пасти свисает. Да и где там жизни быть, если у неё пузо распорото, а из него кишки вывалились.
Ну, погоревал, конечно, старый, поплакал, а куда денешься, коли такая волчья доля. Всякий кусок без опаски в брюхо не положишь.