Раньше Талгат на большой славе ходил. На весь лес грозу наводил и лютовал страшно. И по охотницкому делу не всякого вровень с ним поставишь. А сейчас, конечно, силы уже не те, утлый стал, зрение подзапнулось и на ухо тяжёлый. Во рту зубов — раз, два, и обчёлся. Да и те хрусткие, что гляди жмякать нечем станет.
Вот и придумали отец с матерью непутёвого сына к деду пристроить. Дескать, из Талгата добытчик никакой, самому бы кто кусок поднёс. Геше вроде как и деваться некуда.
— Ничё, ничё, — скалился отец, — голодный посидит — как миленький на охоту побежит. Вот я посмотрю, какой он у нас особенный! Ишь, не от мира сего!
Неголода тоже соглашается:
— У папы хватка крепкая. Быстро он дурь вышибет.
Ну и стал Геша с дедушкой жить. Талгат сразу, конечно, волчьей науке спробовал обучать. Замечтал, вишь, кормильца себе на старость лет. Эх, простота! Геша советы вроде как слушает, уроки сдаёт, а как на охоту идти и на деле навык испытать, у волчишки одна присказка:
— Жалко мне их, деда, живые они, — да ещё слезу пустит.
Покричит Талгат на внука, иной раз и лапой подденет, за бок куснёт, а всё же наказывать не решается. У Геши хоть и дурь в голове, а всё же полюбил его Талгат. Вздохнёт старый и одинёхонек на охоту отправляется. Редко когда добудет дичину, приволохает к логову и накормит внука. А так всё целыми днями голодные маются.
Потом придумал с другого боку подступиться. Вернулся однажды с пустым брюхом и говорит:
— Жалеешь ты животинку, а про то не знаешь, какому благому делу служим.
Геша увидел, что дед с пустыми лапами вернулся, ну и недовольно фыркнул:
— Какое же это благо, если вы жизнь отнимаете?
Талгат отвечает:
— Мы только мясо берём, а живики их потом наново рождаются.
Волчишка сразу уши потянул, с интересом глянул так-то. Талгат ободрился и дальше наставляет:
— Такой уж закон, внучек. Скучно было бы в одном теле вековечно жить. Много причин, Гешка, ох и многонько, чтобы смертушке быть. Бывает, живика сама нам знак даёт. Подбегаешь к стаду еленей, глядишь, а у какой-нибудь косули живика не в теле сидит, а рядышком кружится. Тут и ясно, иль больная косуля, иль живика отчего-то жить в этой укупорке расхотела. Отчего так — мы про то не ведаем. Можа, и позвали куда… Одначе не для нашего это разумения. Нам, главное, своё назначение не упустить: подала живика знак, туточки и мы. Поспешаем, а как же, в этом разе меледить негоже.
Посомневался Геша, а всё же спрашивает:
— А без нас никак нельзя?
— Нетути нас, тогда болезням быть. А уж от болезнев умирать — это пострашней муки. Мы-то скоренько живику ослобоняем. Бывает в каких землях волков недостача, а живика ждёт-пождёт, потом всяку надёжу теряет и сама болезни зазывает. В другом разе, глядишь, елень бездыханный лежит. Брюшину ему вскроешь — так и есть: травы отрутной[2] налопался. Это, видать, она, живика евонная, всё подстроила. Наумку худую дала, а какое у еленя понимание!
— Деда, а если живика знак не даёт, и все жить хотят? Как тогда быть?
— Ну, это они притворяются… Ты тоже смотри: молодой аль старый… Матка ли с дитём… — Талгат вдруг в думу ушёл, поскоблил задней лапой за ухом, потом говорит: — Да какая их жисть! Траву, что ль, лопать?! В ей и скусу-то никакого! Сдаётся мне внучек, не знают они, что жисть нескончаема. Не дадено им живику видеть, жмуркие они. Потому и упираются… Им знать, сами бы к нам подбегали.
Интересно Геше о живике узнать, он и давай у деда выпытывать, какая она, живика-то, и как её выманить можно.
— Всегда видно, как из животинки живика выходит, — рассказывал Талгат. — В шею уцепишься и ждёшь, ждёшь… Иной раз такая яркая выбежит, ажно глаза слепит. В этот момент и можно зубы разжимать. Дело сделано: живика отдельно, мясо отдельно. Такой уж у нас, у волков, дар свыше. Да-а, погордишься маленько, а как же. Нелёгкое наше призвание, но шибко нужное. Без нас — никуда. Если бы мы не видели, что благому делу служим, разве же стали мясом питаться?
С малолетства Гешу мать человеками пугала. Дескать, врагов у волков в лесу никаких, окромя людей. Страшнее двуногого зверя нет. Как испокон веков завелась вражда, так и не видать ей конца. «Беда, коли на человека наскочишь, — учила Неголода. — Палку они чудную с собой носют, а из неё молонья разит. Уж коли двуногой в тебя молонью пустил, поминай как звали. Вся-то и надея, чтобы промазал».
Принесла она однажды из деревни тряпку с человеческим запахом и говорит: «На глаза и на слух не больно-то надейся. Хитры человеки. Бывает двуногого не видать, а как бабахнет! С огромного расстояния молоньи мечут. На-кось, почуял, какой дух от тряпицы? Если этот запах учуешь, сразу беги со всех ног».