Удивились Олег с Матвеем. И впрямь чудно: где ж это видано, чтобы волк сам себя в сарае забыл и песни пел. Поначалу хотели до утра певуна в гусятнике закрыть, да уж больно тот всю округу напугал. То было маленько подвывал, а тут и вовсе разошёлся — увидел, стало быть, Геша, что от гусыни одни ошметья перьев остались, ну и разревелся без удержу и завыл во всё горло.
Матвей охотник справный, метко стреляет, да и ночь светлая выдалась, он и говорит:
— Ты волка из сарая пугни, а я уж не промахнусь.
Наперво решили глянуть, что за волк такой попался. Через щель фонариком посветили и увидели, что тот молодой совсем. Решили его живьём поймать.
Матвей капроновую сеть принёс, из толстой жилки вязанную. Из неё соорудили что-то вроде большого сачка и стали в него волчишку загонять. Тот визжит, скалится, а всё же ловко от сети уворачивается. В один момент и вовсе изловчился, прошмыгнул между ног Олега, вырвался из сарая и дал дёру. И уж до леска добежал, но Матвей успел вскинуть ружьё, прицелился наудачу и на курок нажал.
От грянувшего выстрела волчишка перевернулся через голову, взвыл с истошным провизгом и упал на бок. Вскинулся сразу, прыгнул, перегибаясь в спине, и опять в снег рюхнулся. Пополз, содрогаясь всем телом, тут его Матвей и достал вторым выстрелом.
К волчишке подошли, а тот ещё живой. Дышит судорожно, в глазах ещё светлый огонёк теплится, а левая лапа у него как-то неловко подвернута и дрожит мелко-мелко… Что-то жалкое, детское во всём его обличии, словно это не волк, а щенок несмышленый. Повернул волчишка к людям окровавленную морду, посмотрел непонимающе и равнодушно, беззлобно вовсе и без укора…
Олег и Матвей растерялись. То было обрадовались, ликуя от удачного выстрела, и вдруг сникли, точно обоим на сердце горечь легла, словно они что-то противное душе сделали. Смотрят, и что делать, не знают. А волчишка скребанул лапами окровавленный снег, уронил голову и затих.
Ночь звёздная выдалась, и луна румяным блином на серёдку неба выкатилась, кругластая, не обкусанная нисколь. Светло вокруг. Вдруг послышался гогот гусей и на светлом диске луны ясно обозначился пролетающий гусиный клинышек. Нестройный, правда, на одной стороне позади всех два гуся рядышком летят…
— Смотри-смотри, запоздалый лёт, — закричал Матвей. — Надо же, поздний выводок, наверно. Сколько их... раз, два… шестеро.
[1] Елень — олень
[2] Отрута — яд, отрава
[3] Вильчура — волчья шкура
Кладезь гениальности
И это всё происходит, думаю, оттого, что
люди воображают, будто человеческий мозг
находится в голове; совсем нет: он приносится
ветром со стороны Каспийского моря.
Н.В.Гоголь, «Записки сумасшедшего»
Гений Гоголя
В ту пору, когда Николай Васильевич Гоголь работал над повестью «Иван Фёдорович Шпонька и его тётушка», приснился ему странный сон. Будто прыгает он на одной ноге, и добрая тётушка Ивана Фёдоровича с важным видом ему говорит:
— Да, ты должен прыгать, потому что ты гениальный писатель.
Гоголь кинулся к ней, хотел что-то спросить, а тётушка уже и не тётушка вовсе, а колокольня… И Николай Васильевич вдруг почувствовал, как кто-то невидимый его верёвкой на эту самую колокольню тянет. Он спрашивает:
— Кто это меня на колокольню тащит?
А ему невесть кто отвечает:
— Это я, Гений твой, тащу тебя.
— Зачем?
— Потому что ты колокол.
Гений у Гоголя был настолько велик, что мог создавать невероятное число реальностей одновременно. Проснётся, бывало, Николай Васильевич утром, сядет к письменному столу, возьмёт в руку перо и давай раздваиваться. Чем дальше в рукопись забирается, тем больше его человеческих копий возникает. Друг друга они, конечно, не видят, и каждый Гоголь что-то своё пишет. Иной раз к вечеру столько писателей является, что и не сосчитаешь. Сознания всех писателей до того тонко связаны между собой… нет, неправильно сказал: просто одно сознание Гоголя жило сразу во всех реальностях одновременно. Поэтому одно и то же сознание охватывало огромное множество тем и идей.
Гений создавал эти реальности только в то время, когда Николай Васильевич писал или думал над книгой. И они существовали до того момента, пока все Гоголи не засыпали. Во время сна Гений всю дневную информацию каждого писателя просматривал и решал, какую реальность оставить, какую под спуд положить, а какую вовсе уничтожить. И утром просыпался всегда один Николай Васильевич.
Чудесного в этом ничего нет, потому что Гоголь всегда оставался живой, а засыпали и не просыпались просто определённые мысли и события.
Кто-то, может, скажет, что такого быть не может, но сейчас многие ведущие физики признают существование параллельных реальностей. Ещё в начале двадцатого века, когда учёные просунулись в квантовый мир, они были потрясены, насколько он странен, непредсказуем и непонятен.