То вдруг снилось ему, что женщина в чёрном не человек вовсе, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилёве приходит в лавку к купцу.
— Какой прикажете материи? — спрашивает купец. — Вы возьмите чёрную, это самая модная материя! Очень добротная! Из неё все теперь шьют сюртуки.
Купец меряет и режет женщину в чёрном. Гений берёт под мышку шесть метров женщины в чёрном и идёт к портному. Материя вдруг вырывается у него из рук, обматывается вокруг шеи, как змея, и начинает душить…
Очнулся Гений и закричал: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! Возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего».
Гений выбежал на воздух, чтобы отдышаться, и тотчас же возле него возникла женщина в чёрном.
— А ведь шинель-то моя! — сказала она зловеще, ухватившись за воротник.
Гений хотел было уже закричать «караул», как женщина в чёрном приставила ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, с дорогущим рубиновым перстнем на безымянном пальце, и прошипела: «А вот только крикни!» Гений чувствовал только, как она сняла с него шинель, дала ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уже больше не чувствовал.
После этого Гения никто больше не видел. Пропал невесть куда. Душа искала его, разумеется, искала, но тот как в воду канул, ни слуху тебе, ни духу.
Пришлось Душе Гоголя самой за литературное творчество браться. А какой у неё навык? Так и мерещится ей, что все вокруг добрые и хорошие. Решила и из Чичикова прекрасного человека сделать. Это как? Большей несуразицы и придумать нельзя.
У женщины в чёрном какой-то нехороший дар обнаружился. Очень быстро она Душу Гоголя обморочила, словно какую-то вязкую, странную и невидимую паутину на неё накинула. Придёт к Душе — ну, сама простота и благолепие. Сядет напротив и своим мягким и проникновенным голосом диктует мудрые длинные наставления. И говорила-то она всё о таких хороших, вечных ценностях. У Души и мысли не возникло, что тут что-то не так.
Николай Васильевич чувствовал, конечно, что у него не то из-под пера выходит. Мучился от этого страшно, страдал невыносимо. Однажды даже сказал: «Совсем забыл свою фамилию: кажется, когда-то был Гоголем». А когда получалось у него просто прекрасно, по старинки гениально, эта женщина в чёрном всегда начеку была и бурую свинью насылала.
Так и был написан второй том «Мёртвых душ» под диктовку странной незнакомки, под её неусыпным приглядом. А потом случилась ужасная развязка. Приснился Николаю Васильевичу страшный сон. Будто стоит он на колокольне на самой её крыше, и вдруг кто-то с силой его в спину толкает. Гоголь падает с огромной высоты и в предсмертных страданиях оглядывается на колокольню, а колокольня уже и не колокольня вовсе, а женщина в чёрном…
И раньше эта незнакомка во снах к Гоголю приходила, она даже казалась по-своему красивой, с какой-то внутренней добринкой. Николай Васильевич часто вспоминал её наяву, разговаривал с ней... Вот только женщина в чёрном в прошлых снах никогда не смеялась, а тут зашлась в зловещем хохоте — и Николай Васильевич увидел, какая это злобная, безобразная и костлявая старуха.
Потом привиделось ему, будто засиделся он у жаркой печурки и рукописи перебирает. Сгорбился над ними и словно задумался о чём-то. И вдруг почувствовал, что кто-то за спиной стоит. Он обернулся и увидел женщину в чёрном. Она уже не давилась злобным смехом, а вперила в Гоголя страшные, переполненные ненавистью глаза.
— Ну что, написал?! — сквозь зубы процедила старуха керкающим, дребезжащим голосом. — А теперь сжигай!
Гоголь оцепенел, слова сказать не в силах.
— Я сказала, сжигай! Всё!
Николай Васильевич немного опомнился и закричал: