Тут я его и увидела. Вдали от дома, на самом Невско, главном-то пришпекте. Сидит он себе грустный на лавочке, голову привесил и тяжко так вздыхает. Как сердцем почуяла, что ему помощь нужна. И ранешно-то жалко его было. Хозяйка-то его сколь из дому грозилась выселить!
Сама-то я поговорить люблю. Пожалуюсь на жизнь, о горестях и болячках расскажу, мне и легче становится. Подсела я к Роде, ага, и царя-батюшку помянула, и про ноженьки больные…
А он слушает, слушает, и видно, что не по нраву ему, а обидеть меня как-то совестно. Потом всё-таки не выдержал.
— Вы меня, — говорит, — с кем-то путаете…
Я с ним соглашаюсь.
— Путаю, сынок, путаю… — говорю. — Очень уж ты на внучонка моего похож, вылитый Ваня (это я так сказала, для беседы). Вижу я, грустишь отчего-то, беда, что ль, стряслась?
Родя вздохнул и говорит:
— Беда, не беда, а хорошего мало, — ну и рассказал о своей кручине.
А мне прям смешно стало.
— Разве ж это беда! — говорю. — Насмешил старуху. Первое свидание — дело святое, давай хошь я денег дам. Сколь надо-то?
Маленькую вовсе сумму назвал. Я эдак удивилась для виду и говорю:
— И всего-то?! Да у меня поди и с собой есть.
Порылась у себя в сумке и достала, сколь надо. Да ещё с лихвой добавила. Родя давай отказываться, а я и слушать не схотела.
— Бери-бери, — говорю, — лишнем не будет.
Эх, прослезился ажно, сердешный. Чуть ли не на коленях меня благодарил. Потом на свое свидание на крыльях полетел. В театр-то этот.
После того стал Родя ко мне в гости забегать. Со мной сестра Лизавета живёт, мы с ней кое-как век и коротаем. Я-то уж лет пять как овдовела. А без хозяина в доме каково? То-то и оно. Ну, Родя скоренько неполадки по дому исправил, всякую приспособу починил; где и мебелишку переставил — в общем, везде приложился, где мужски руки надобны. А заболею я, он и в аптеку сбегает, и до магазейну. Да и поговорить нам друг с дружкой интересно. Иной раз и вместе с Соней заглянет. Ладненько тогда у них на свидании сложилось. Мне потом так и сказали: вы, баба Аля, наш ангел-хранитель, до конца жизни вам благодарны.
Я смеюсь:
—Тоже мне нашли андела, увидит кто — спугается. Вы так и так друг от дружки никуда бы не делись. До моих годов доживёте, узнаете, какая она, судьба-то. На венчание небось позовете старуху? А не позовёте, я и так рада-радёхонька. Главное, чтобы у вас всё ладненько было.
А Родя с Сонечкой чуть ли не хором:
— Что вы, бабушка, вы у нас первый гость на свадьбе будете!
Как родные они мне стали. А потом беда стряслась.
Онисий, тартыга запойный, меня топором-то стукнул. Думал, окаянный, прости Господи, что у меня денег полный сундук. Это у меня-то, у несчастной вдовы? Я его трезвым-то никогда не видела, сущий зверь, хуже и нетути. И куда царь-батюшка смотрит, коли таки душегубцы промеж людей живут? Я домой-то заходить стала, а он меня на лесенке подкараулил. Втолкнул в сенки, я и закричать не успела. А далее уж и не помню. Родя мне потом сказывал. Бог его, видно, ко мне послал, не допустил злодейства.
Дверь-то не заперта осталась. Родя в квартиру прошёл, глядит: я на полу лежу, возле головы весь пол в крови. Топор тут же рядышком. Кинулся он ко мне и обнаружил, что я ещё дышу, жива, стало быть. Испугался, говорит, сразу фельдшера вызвал, сам ревёт надо мной, слезьми обливается.
Доктор приехал, а Родя чуть ли не на коленях умолял, просил спасти меня. Так-то вот. Тот не ахти как старухе обрадовался. Охота, что ль, с нищенкой возиться? Рецептик какой-то выписал, голову обмотал да и сказал, сердешный, что не доктора, а попа звать надо.
Видать, Богу было угодно, срок не вышел, не забрал он меня. Родя с Соней за мной как за малым дитём ухаживали. Лизавета тожеть. Так потихоньку с Божьей помощью и выкарабкалась. Сейчас вот живу. На той неделе Родя с Сонечкой приходили, ребятёнка показывали. Девчушка хорошенькая, ласковая, ручонки так и потянула, так и потянула… Дай Господи ей материну красоту взять и отцово доброе сердце».
Вот такую историю Алёна Ивановна рассказала. Каково? Ну, Фёдора Михайловича тоже обвинять нельзя. Знал он об этой истории, знал. Он-то как раз и хотел всю правду написать, да вот Гений ему не позволил…
И случилось это вот как.
Так поразила Достоевского трогательная забота о старушке, что он тут же сел книгу о Родионе и Алёне Ивановне писать. Даже имена не поменял. Очень уж хотел, чтобы Родя на весь мир прославился.
Всё как есть в точности передал и уж собрался было в издательство рукопись нести, как вдруг в одну из ночей, когда он работал с текстом, его видение посетило. Так вышло, что он увидел… самого себя. Впрочем, не впервой это с ним. Привык уже, что внутренний редактор, или Гений, как сам писатель его называет, на глаза является.