В это раз Гений напротив в кресле раскинулся, эдак снисходительно поглядывает, а то и насмешливо вовсе. Расплылся в елейной улыбке и говорит:
— Не ожидал, не ожидал, дорогой мой, разве это литература?
Фёдор Михайлович посмяк сразу и с дрожью в голосе спрашивает:
— Что-то не так?
— Побойся Бога, что это ты такое написал?! Нет, конечно, стилистика и форма безупречны. Я бы даже сказал, давненько я не читал такой прекрасной прозы! Но содержание, тема… А главное, нет никаких важных идей.
— Почему же нет? Любовь к ближнему, доброта, благодарность...
— Дорогой мой, ну что за наивность?! Это, конечно, всё хорошо, но где покаяние, где борьба души и мирских страстей? Где явление греха? Вот Родя весь у тебя такой хороший, добрый, но разве ты не знаешь, что совесть без Бога есть ужас?
— Я не понимаю этой фразы, вы, верно, милостивый государь, хотели сказать: вера в Бога без совести есть ужас?
— Это просто смешно, право, — скривился Гений.
— Ну как же, совесть ведь и есть голос Бога внутри нас? А для души, главное, чтобы совесть была чиста и спокойна.
— Для души… Не надо всех этих иллюзий. Человек без греха — что ангелы без крыльев. Душа должна находиться в постоянных муках, в поисках истины. Мы же договорились: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. А тут что?
— Я, милостивый государь, и этой фразы не понимаю.
— Впрочем, это не важно, — махнул рукой Гений. — Брось, дорогой мой, тебе выпало быть «ловцом душ человеков», а ты размениваешься на какую-то нелепость, — и будто сам испугался своих слов, помрачнел и уже раздражённо добавил: — Нет, это исключено. Я не позволю уродовать великий дар. Или меняй что-нибудь в рукописи, или я тебе больше не помощник. Хочешь быть бездарным писателем? Без меня ты никто!
Сел Фёдор Михайлович наново рукопись переделывать. Поплакал, конечно, над нелёгкой долей писателя, посетовал на жестокие времена, а куда денешься?
Сколь он роман коверкал — ничего не скажешь, повозился! И каждый раз Гения что-нибудь не устраивало. Но однажды новый вариант, видать, так ему понравился, что он заключил Фёдора Михайловича в объятия и чуть ли не в щёку клюнул.
— Ну вот, совсем другое дело! Какой неожиданный ход! Значит, сам старушку, хе-хе, топором… Оригинально! За двадцать копеек… За идею! В жизни такой интересной книги не читал! Воистину роман! Романище! А Соня наша — на панели. Это же просто чудненько! Но… — Гений замялся, с хитрецой глянул и говорит: — У меня тут есть небольшая идейка. Нет, мне всё нравится, всё весьма изумительно, но — нужно сделать небольшую вставочку. Я думаю, это не составит большого труда.
Фёдор Михайлович насупился, помрачнел, а Гений как ни в чём не бывало продолжил:
— Старуху… конечно, хорошо, но этого недостаточно. Дорогой мой, можно ли так сделать, чтобы, скажем, после того как Родя наш старуху того… ну, топором, вдруг в квартиру неожиданно заявляется какая-нибудь старухина родственница с детьми… и Родиону ничего не остаётся…
— С какими детьми?! Да вы что?!
— Ладно, пусть без детей, одна, — замахал руками Гений, — но пойми же, это необходимо! Одной старухи слишком мало! И лучше, если бы это была её дочь…
Писатель прям опешил.
— А нельзя ли, если это соседка будет? — робко спросил он.
— Нет, в нашем писательском труде любые тонкости важны. Поэтому — да, лучше дочь! И необходимо, чтобы старуха была ещё жива, когда Родя наш дочку того… ну, топором.
Фёдор Михайлович потерянно вытер пот со лба и простонал:
— Я не понимаю, зачем всё это?
— Зачем, зачем… — проворчал Гений. — Мы, в первую очередь, должны думать о душах людей, а не развлекать их. Только через очищение и покаяние душа преображается! Только так она может постичь истину. Ну, так что?
— Какое же это очищение? — простонал Фёдор Михайлович. — Это уже изощрённое убийство.
— В этом и вся нескончаемая милость свыше. И чтоб было ясней, ты про Соню побольше напиши. Таких, как Родя наш, как раз и любят. Ясно покажи, что Соня — это дар Родиону за его жизненный подвиг... И на каторгу, и на край света пускай она за ним пойдёт. И детишек ему, убийце, нарожает.
— Раз так… хорошо, я исправлю… Только… у Алёны Ивановны есть сестра, Лизавета Ивановна, тоже старушка... Может, её?.. — писатель потерянно замолчал и вдруг вовсе взмолился: — Не могу… дочь это!.. Это же кощунство какое-то!
Гений посмотрел раздумчиво куда-то в сторону и сказал:
— Это не кощунство, это жизнь. Впрочем, ладно, пусть будет сестра. Да… по-моему, тоже неплохо. Я рад, что ты прислушался к голосу разума.
Гений с довольства крякнул и потянул стопку бумаг со стола писателя.