Смотрю я и глазам своим не верю. Акакий Акакиевич, тот самый, который из спектакля, выносит из театра охапками шубы и на сани грузит. И Агриппина Ивановна тоже здесь. Стоит она возле ближайших саней и от мороза в своих худых сапожнёшках пританцовывает. На ней шиншилловая шуба супруги олигарха, а вот шапка другая чья-то, но тоже с ценнейшего меха. Облачилась Агриппина Ивановна во всё это богатство, и не узнать её. И не только внешне, но и нутром переменилась. Из глаз надменность вычурная полилась, и губёшки вниз скривило — у меня то ли от ужаса, то ли от удивления волосы на голове всколыбнулись.
Подбежал Акакий Акакиевич с очередной охапкой шуб, и так видно, что запыхался шибко, а Агриппина Ивановна на него криком изошлась.
— Поторапливайся, болван! Быстрей нельзя?! Бери больше шуб, больше! Самый дорогой мех смотри! — Сама каждую шубейку с доволью глазком ощупывает, по искрящемуся меху рукой водит.
Одна шуба ей, видимо, совсем не понравилась. Она была с искусственного меха, и цвет какой-то пепельный. И в следующий раз, когда Акакий Акакиевич выбежал, нагруженный так, что и лица не видно, Агриппина Ивановна, злорадно ухмыляясь, дождалась, когда он положит шубы, ткнула ему в лицо эту пепельную шубку и процедила сквозь зубы:
— Ты что, идиот? Я тебе вот это барахло должна носить?
Стою я ошарашенный, и в голове что-то просыпалось. И не то меня потрясло, что шубы воруют, об этом я, как ни странно, и не вспомнил вовсе, а перемена с супругой Акакия Акакиевича меня поразила. Проняло это меня до самых печёнок.
Акакий Акакиевич согнулся в три погибели, точно удар принять изготовился, и схватил шубу эту. Побежал, запнулся и чуть было в снег не рюхнулся.
— Чевой-то вы, барыня, мужа своего не жалуете, — сказал возница, верзила с огромной рыжей бородой.
Агриппина Ивановна резво повернулась в его сторону и так взглядом полыхнула, что тот как-то испуганно ойкнул и кнутовищем заслонился.
— Молчи, дурак. Какой он мне муж? Он даже на нормальное амбре не может заработать! Приносит какие-то копейки — и я должна всё это терпеть? — кричала она. — У нас ни прислуги, ни имения своего нет! Я себе ничего позволить не могу! Это нормально? Я тебя, идиот, спрашиваю: это нормально?
Мужик испуганно смотрит, отстранился, как можно дальше, и кнут дрожал в его руке.
— Что вы, барыня, Господь с вами! — сказал он хриплым, дрожащим голосом. — Я жно просто так обмолвился.
— А ты и не болтай, бестолочь, чего не знаешь! Ничего себе, уже мужичье меня поучает!
Тут опять Акакий Акакиевич с новыми шубами подбежал, а Агриппина Ивановна, надо полагать, выдохлась. Злобно глянула она на мужа своего и ткнула длинным тонким пальцем, куда класть следует. Потом проводила его ненавистным взглядом и вроде как успокоилась малость.
— Ничего, шубы продам — деньги хорошие должны быть, — говорила она как будто сама себе. — Найду настоящего мужа, а не этого неудачника. Вот и заживу тогда всласть, ни в чём себе отказывать не буду.
Я смотрел на безобразную гримасу этой злой женщины и не верил своим глазам. Меня поразила откровенная и жадная хищность на её красивом лице. Ещё совсем недавно, несколько минут назад, я не мог отвести взгляд от этого милого одухотворённого личика, ронял слёзы умиления, а теперь... Боже правый! Страшно в театре твоём!
Но тут же странное чувство посетило меня. Я поймал себя на мысли, что не могу не преклониться перед талантом этой актрисы. Какова сила перевоплощения! Каков дар лицедейства! Да, за это можно многое простить!
Я дождался, когда все четверо саней доверху наполнятся шубами, отвернулся и пошёл восвояси. И только тут почувствовал, как сильно замёрз. Мороз под двадцать градусов, шутка ли, а я в одном пиджачишке и без шапки.
Я подошёл к гардеробу и увидел там старушку.
— Извините, я видел, как из театра выносят шубы. У вас тут ничего не пропадало? — спросил я у неё.
Старушка с жалостью посмотрела на меня и ответила:
— Да ты что, милок? Да как у меня может что-то пропасть? Эха! Переволновался, чай, на спектакле? У нас завсегда так. Иной раз и «Скорую» приходится вызывать.
— Может, кто-то заходил, а вы не заметили?
— Никто ко мне не заходил. Нешто бы я пропустила? Ты, сынок, иди, не пропадёт твоя шуба.
Мне стало как-то неловко, хотя я и понимал, что бабушка меня обманывает. Малость поразмыслив, я решил не спорить и дождаться окончания спектакля.
Наконец прозвенел последний звонок.
Вторая часть началась с того, что откуда-то сверху раздался холодящий душу утробный голос: