Посомневался Геша, а всё же спрашивает:
— А без нас никак нельзя?
— Нетути нас, тогда болезням быть. А уж от болезнев умирать — это пострашней муки. Мы-то скоренько живику ослобоняем. Бывает в каких землях волков недостача, а живика ждёт-пождёт, потом всяку надёжу теряет и сама болезни зазывает. В другом разе, глядишь, елень бездыханный лежит. Брюшину ему вскроешь — так и есть: травы отрутной[2] налопался. Это, видать, она, живика евонная, всё подстроила. Наумку худую дала, а какое у еленя понимание!
— Деда, а если живика знак не даёт, и все жить хотят? Как тогда быть?
— Ну, это они притворяются… Ты тоже смотри: молодой аль старый… Матка ли с дитём… — Талгат вдруг в думу ушёл, поскоблил задней лапой за ухом, потом говорит: — Да какая их жисть! Траву, что ль, лопать?! В ей и скусу-то никакого! Сдаётся мне внучек, не знают они, что жисть нескончаема. Не дадено им живику видеть, жмуркие они. Потому и упираются… Им знать, сами бы к нам подбегали.
Интересно Геше о живике узнать, он и давай у деда выпытывать, какая она, живика-то, и как её выманить можно.
— Всегда видно, как из животинки живика выходит, — рассказывал Талгат. — В шею уцепишься и ждёшь, ждёшь… Иной раз такая яркая выбежит, ажно глаза слепит. В этот момент и можно зубы разжимать. Дело сделано: живика отдельно, мясо отдельно. Такой уж у нас, у волков, дар свыше. Да-а, погордишься маленько, а как же. Нелёгкое наше призвание, но шибко нужное. Без нас — никуда. Если бы мы не видели, что благому делу служим, разве же стали мясом питаться?
С малолетства Гешу мать человеками пугала. Дескать, врагов у волков в лесу никаких, окромя людей. Страшнее двуногого зверя нет. Как испокон веков завелась вражда, так и не видать ей конца. «Беда, коли на человека наскочишь, — учила Неголода. — Палку они чудную с собой носют, а из неё молонья разит. Уж коли двуногой в тебя молонью пустил, поминай как звали. Вся-то и надея, чтобы промазал».
Принесла она однажды из деревни тряпку с человеческим запахом и говорит: «На глаза и на слух не больно-то надейся. Хитры человеки. Бывает двуногого не видать, а как бабахнет! С огромного расстояния молоньи мечут. На-кось, почуял, какой дух от тряпицы? Если этот запах учуешь, сразу беги со всех ног».
Вспомнил Геша о людях и у деда спрашивает:
— А люди как же? У них тоже живика есть?
—У кого, у человеков?! — Талгат ажно подскочил с места. — Да ты что, внучек, откуль у них живика! У них и назначения никакого нет. Вред от них, да и только. Нечистая сила. Кабы у них живика была, мы бы о том знали. Сколь живу, и слыхом не слыхивал. Кто ихову смерть видал, так и сказывают: нет человечьей живики. Однажды сам видел, как двуногой в лютейший мороз замёрз. Чего его в лес занесло, про то не скажу, а не охотник был. Без оружья да и одежонка лёгонькая. Он, значица, возле пихтушки повалился, а мы с робятами в сторонке схоронились. Гляжу я, значица, приглядываю, всё жду-пожду, когда евонная живика из тела вымахнет. Час терплю, два высиживаю, а её нет как нет.
Сам себе думаю: можа, прозевал, сморгнул ненароком, а она в этот миг раз — и вылетела. Бывают шустрые живики, а как же. Иная с радостью ослобоняется и скоренько улепётывает. Можа, и эта мелькнула, а я и не приметил. У своих спросил, а они тоже не видели. Сами, говорят, дивуемся, все глаза проглядели.
А волчий закон строгой: покуда живика не вышла, грызть нельзя. Знамо, опаска есть — случайно живику эту проглотить. Можа, в ней яд или химия какая страшная.
В тот раз, помнится, до утра прождали, и всё без толку. Подошёл к нему, а он — колелый, весь снегом присыпанный, на лице ивень не тает. Досадно мне стало, эка, думаю, пакость какая. Отвернулся и своих волков кликнул. Так, не солоно хлебавши и ушли, только зазря время потеряли. Вороньё после нас налетело. Им-то что, у них желудки лужёные, ничего святого.
Послушал Геша деда и говорит:
— Теперь я понял, дедушка, за что нас люди ненавидят. Ведь у нас есть живика, а у них нет.
— Можа, и потому. А ишо не по нраву им — якобы объедаем их. Сами за мясом в лес являются, а мы вроде как впомеху. Хозяевами себя на наших землях считают. Якобы для них всё наготовлено.
Так-то и проговорили весь день. Талгат радуется себе, ну, думает, вразумил внука, пора и на охоту наряжать. Да только ничего из этого не вышло. Пришлось старому опять одному на промысел идти.