Из всех пятерых самая она чистюля раньше была. Как на неё ни глянешь, всё-то она пёрышки перебирает да чистит. С утра до вечера прихорашивается. Очень уж не любила, когда лапки грязные. Только чуть измарается, сразу к ванночке бежит. Бултыхает рыжими ластами в воде, плескается, крячет себе довольнёхонько, как дурёха какая, и глазком украдко на гусака поглядывает… А теперь вот бегает по грязной снежной жиже, плюхает ластами по чёрным лужам и точно ничего не замечает. И уж рыжего на лапках нисколь нет, и белое перо чёрной сажей испачкано.
* * *
Осенний денёк снежный выдался, с утра пурга резвилась, выбелила, присыпала землю мягким снежком, а к вечеру вдруг тихо стало, ни одна ветушка не шелохнётся.
Ну и задремал Геша, как обычно, в ухитке под еловыми лапами. И снится ему сон. Будто плывёт он по реке, с одного на другой берег переправляется. И вдруг четверо гусей на воду возле него плюхнулись, окружили со всех сторон и о чём-то просят. Тревожно кричат, друг дружку перебивают, крыльями машут, а одна гусыня, белоснежная, без единого тёмного пятнышка, и вовсе слезами обливается. Геше толком-то и не разобрать. Гуси ходу волчишке не дают, а ему и не боязно нисколь.
Поуспокоились малость лапчатые, старший гусак и говорит:
— У людей сестра наша осталась. Не отпускают её, а нам без сестры нельзя.
— И ей теперь мучиться, и нам…— всхлипывая, сказала белая гусыня.
Другие гуси опять загалдели, старший гусак шикнул на них, потом опять объясняет: дескать, надобно в деревню пробраться и какую-то там гусыню слопать.
— И ты сытый, и наша сестра на свободе,— заключил большак.
Геша едва услышал, что его просят кого-то жизни лишить, тотчас же зарычал на гусей, вырвался от них и к берегу поплыл. Лапчатые тоже не отстают, и стыдят, и уж грозиться стали. Выбрался волчишка на берег… да тут же и проснулся.
Подивился он, до чего сон чудной. Надо, думает, дедушке рассказать. На беду, опять заслушался, как рябчики чувилькают, да и запамятовал.
Отчего гуси Гешу выбрали — тайна так тайна. Верно, поняла природа свою оплошку, в том разе, что негоже волку от своей сути отходить, ну и решила выправить непутёвому волчишке характер. А может, и другая причина есть, про то неведомо.
Заснул Геша в другой раз, и опять ему гуси во сне привиделись. Тут уж сразу к деду побежал. Рассказал старому про сон чудной, а тот и говорит:
— Родиться им теперича скорей надо, вот и торопятся.
Волчишка не понял и спрашивает:
— Где же им, деда, сейчас родиться? Зима ведь.
— Это у нас туточки зима, а в другом месте, можа, и лето, — потом раздумчиво поглядел на внука и говорит: — Я, Гешка, так разумею. Слышал я, Земля так устроена, что, когда на одном полушарии лето, на другом — зима. Вот у нас сейчас самая осень, а на той стороне весна землю согревает, снега топит. У нас всякая птица своих детей на крыло поставила, а в тех краях какая-нибудь гусыня только на яйцах сидит. Можа, эти гуси у неё и родятся. Или в другое какое место поспешают, а то и переждут где зиму, мы про то не знаем. Ещё сказывают, окромя нашей Земли и другие планетки есть. Да мало ли! Поживёшь, внучек, и узнаешь, как много в жизни загадок. Ох и многонько! Всяко может быть, и не угадаешь.
Подивился Геша, в диковинку ему, вишь, что мир так чудно устроен, а потом спрашивает:
— Деда, а почему они ко мне пристали?
— Ну как же… — у старого волка шельмешки в глазах забегали. — Ты же у нас первый охотник в лесу…
Волчишка будто обиделся и промямлил плаксиво:
— Смеёшься, деда, только к этой гусыни я всё равно не пойду. Я не убийца.
Дед Талгат сразу посуровел, отвернулся и поплёлся на лежанку. Потом вдруг поворотился и говорит:
— Я тебе так скажу: случись это лесные гуси, сам бы тебя погнал, а в деревню и впрямь ходить не след. И сам сгинешь, и стаю погубишь.
А Геше что — только этого и надобно, всё по мыслям. Вот только стали гуси к нему в каждом сне приходить. И ночью являются, и если днём волчишка вздремнёт. И плачут, и молят, и совестят, а белая гусыня всякий раз скажет:
— Какой же ты волк! Ты не волк, ты суслик!
А однажды так привиделись, словно и не во снях вовсе. Здесь же, под елочкой, где Геша уснул, окружили его и опять со всех сторон горланят и крыльями хлобыщут. До того довели волчишку, что про сны ему и не поминай. Днём уже не спит, да и ночь со страхом ждёт.
Однако давно сказано, что и вода камень точит. Допекли волчишку. До того ему невмоготу стало, что с утра хотел в деревню сигануть. Насилу его Талгат удержал.
— Ты, Гешка, не кипятись, — ворчал он. — В таком деле особый план нужен. Сгоряча недолго и человечью пулю схватить.