Как родные они мне стали. А потом беда стряслась.
Онисий, тартыга запойный, меня топором-то стукнул. Думал, окаянный, прости Господи, что у меня денег полный сундук. Это у меня-то, у несчастной вдовы? Я его трезвым-то никогда не видела, сущий зверь, хуже и нетути. И куда царь-батюшка смотрит, коли таки душегубцы промеж людей живут? Я домой-то заходить стала, а он меня на лесенке подкараулил. Втолкнул в сенки, я и закричать не успела. А далее уж и не помню. Родя мне потом сказывал. Бог его, видно, ко мне послал, не допустил злодейства.
Дверь-то не заперта осталась. Родя в квартиру прошёл, глядит: я на полу лежу, возле головы весь пол в крови. Топор тут же рядышком. Кинулся он ко мне и обнаружил, что я ещё дышу, жива, стало быть. Испугался, говорит, сразу фельдшера вызвал, сам ревёт надо мной, слезьми обливается.
Доктор приехал, а Родя чуть ли не на коленях умолял, просил спасти меня. Так-то вот. Тот не ахти как старухе обрадовался. Охота, что ль, с нищенкой возиться? Рецептик какой-то выписал, голову обмотал да и сказал, сердешный, что не доктора, а попа звать надо.
Видать, Богу было угодно, срок не вышел, не забрал он меня. Родя с Соней за мной как за малым дитём ухаживали. Лизавета тожеть. Так потихоньку с Божьей помощью и выкарабкалась. Сейчас вот живу. На той неделе Родя с Сонечкой приходили, ребятёнка показывали. Девчушка хорошенькая, ласковая, ручонки так и потянула, так и потянула… Дай Господи ей материну красоту взять и отцово доброе сердце».
Вот такую историю Алёна Ивановна рассказала. Каково? Ну, Фёдора Михайловича тоже обвинять нельзя. Знал он об этой истории, знал. Он-то как раз и хотел всю правду написать, да вот Гений ему не позволил…
И случилось это вот как.
Так поразила Достоевского трогательная забота о старушке, что он тут же сел книгу о Родионе и Алёне Ивановне писать. Даже имена не поменял. Очень уж хотел, чтобы Родя на весь мир прославился.
Всё как есть в точности передал и уж собрался было в издательство рукопись нести, как вдруг в одну из ночей, когда он работал с текстом, его видение посетило. Так вышло, что он увидел… самого себя. Впрочем, не впервой это с ним. Привык уже, что внутренний редактор, или Гений, как сам писатель его называет, на глаза является.
В это раз Гений напротив в кресле раскинулся, эдак снисходительно поглядывает, а то и насмешливо вовсе. Расплылся в елейной улыбке и говорит:
— Не ожидал, не ожидал, дорогой мой, разве это литература?
Фёдор Михайлович посмяк сразу и с дрожью в голосе спрашивает:
— Что-то не так?
— Побойся Бога, что это ты такое написал?! Нет, конечно, стилистика и форма безупречны. Я бы даже сказал, давненько я не читал такой прекрасной прозы! Но содержание, тема… А главное, нет никаких важных идей.
— Почему же нет? Любовь к ближнему, доброта, благодарность...
— Дорогой мой, ну что за наивность?! Это, конечно, всё хорошо, но где покаяние, где борьба души и мирских страстей? Где явление греха? Вот Родя весь у тебя такой хороший, добрый, но разве ты не знаешь, что совесть без Бога есть ужас?
— Я не понимаю этой фразы, вы, верно, милостивый государь, хотели сказать: вера в Бога без совести есть ужас?
— Это просто смешно, право, — скривился Гений.
— Ну как же, совесть ведь и есть голос Бога внутри нас? А для души, главное, чтобы совесть была чиста и спокойна.
— Для души… Не надо всех этих иллюзий. Человек без греха — что ангелы без крыльев. Душа должна находиться в постоянных муках, в поисках истины. Мы же договорились: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. А тут что?
— Я, милостивый государь, и этой фразы не понимаю.
— Впрочем, это не важно, — махнул рукой Гений. — Брось, дорогой мой, тебе выпало быть «ловцом душ человеков», а ты размениваешься на какую-то нелепость, — и будто сам испугался своих слов, помрачнел и уже раздражённо добавил: — Нет, это исключено. Я не позволю уродовать великий дар. Или меняй что-нибудь в рукописи, или я тебе больше не помощник. Хочешь быть бездарным писателем? Без меня ты никто!
Сел Фёдор Михайлович наново рукопись переделывать. Поплакал, конечно, над нелёгкой долей писателя, посетовал на жестокие времена, а куда денешься?
Сколь он роман коверкал — ничего не скажешь, повозился! И каждый раз Гения что-нибудь не устраивало. Но однажды новый вариант, видать, так ему понравился, что он заключил Фёдора Михайловича в объятия и чуть ли не в щёку клюнул.
— Ну вот, совсем другое дело! Какой неожиданный ход! Значит, сам старушку, хе-хе, топором… Оригинально! За двадцать копеек… За идею! В жизни такой интересной книги не читал! Воистину роман! Романище! А Соня наша — на панели. Это же просто чудненько! Но… — Гений замялся, с хитрецой глянул и говорит: — У меня тут есть небольшая идейка. Нет, мне всё нравится, всё весьма изумительно, но — нужно сделать небольшую вставочку. Я думаю, это не составит большого труда.