— Берегите головы, господа, — сказал он, обернувшись, — и не подходите к этому краю.
И Манилов с удивительным проворством полез вверх по отвесной стене. Оказалось, что в стене нарочно вырублены выемки, попеременно наступая и хватаясь за которые можно было подниматься. Приглядевшись, Талтин увидел на высоте в три человеческих роста большое отверстие, уходящее вбок дупла, которое раньше не заметил. Вскарабкавшись, Манилов исчез в этой дыре, и вскоре оттуда послышался стук его большого ножа.
Через некоторое время стук прекратился и из отверстия показался Манилов.
— Поберегитесь, господа! — крикнул он.
И вниз посыпались дрова, вырубленные Маниловым с того же дерева, внутри которого находились путешественники. Проделав подобную процедуру ещё несколько раз, запыхавшийся проводник спустился обратно. Однако дров ещё было недостаточно на всю ночь, и полезть наверх вызвался Талтин, потому что Огайсин заряжал свой пистолет. Кроме того, он чувствовал, что иначе просто уснёт.
Он взял у Манилова нож и начал карабкаться по выемкам. Здесь, наверху, уже была вырублена целая комната в стволе дерева. Потолка и отсюда не было видно. Дупло простиралось ещё выше, и выемки на стене вели дальше вверх. Талтин дальше залезать не стал и шагнул в боковое отверстие. Работать приходилось при слабом свете факела, поскольку свет костра не доходил сюда в полной мере. Дуб был слишком крепок для ножа, а потому для вырубки необходимо было выбирать на ощупь те места, где древесина уже начала трухлеть. Когда Талтин спустился, то нашёл, что Манилов подкладывает дрова в костёр, а Огайсин уже безмятежно спит.
— Предлагаю бросить жребий, сударь, — сказал Манилов, принимая свой нож обратно, — чтобы выбрать, кому стоять на вахте первым.
Талтин взглянул на спящего компаньона, который, безусловно, был достоин отдыха больше, чем он сам. Ведь это именно заслуга Огайсина, что им удалось сбежать от разбойников.
— Я буду первым, если не возражаете, — решился он, несмотря на усталость.
— О, нисколько, сударь!
Манилов не стал упрашивать себя дважды и улёгся, накрывшись своим плащом и подложив под голову седельную сумку. Талтин посидел немного у костра, затем, чтобы не заснуть, принялся прохаживаться туда-сюда. Изредка он подкладывал в огонь дрова, а иногда осмеливался выйти из дупла наружу на несколько шагов, чтобы глотнуть свежего воздуха. Оба эти действия в равной мере вызывали злобное рычание волков, бродящих вокруг.
Но вскоре и это перестало помогать. От усталости и прошлой бессонной ночи глаза начали сами собой слипаться. Чтобы хоть как-то расшевелить себя, Талтин начал бросаться в волков камнями, найденными в дупле. Он совсем потерял счёт времени, и пребывал в полном недоумении, пора ему будить следующего по вахте или ещё рано?
Когда Талтин почти уже отчаялся, неожиданно проснулся Манилов.
— Теперь, сударь, моя очередь заступать на вахту, — потянувшись, сказал он.
Талтин кивком поблагодарил проводника и сразу же улёгся. И, кажется, он заснул ещё до того, как его голова успела опуститься на седельную сумку, служившей ему подушкой…
— Что-то долго не светает…
Это были первые слова, которые услыхал Талтин, проснувшись. Говорил Огайсин. Талтин приподнялся. Он чувствовал себя вполне выспавшимся. У входа тихо потрескивал костёр, возле которого сидели Огайсин и Манилов. А снаружи и в самом деле царил всё такой же беспросветный мрак. Манилов в ответ на слова Огайсина привычно рассмеялся.
— Здесь никогда не рассветает, сударь, — сказал он. — Мы почти в самом сердце Зачарованного Леса, и здесь одинаково темно в любое время суток: и днём, и ночью.
— Я надеялся, что с рассветом волки уйдут, — сказал Огайсин, — и мы сможем продолжить путь.
Талтин подошёл к костру и поприветствовал своих спутников.
— Что же тогда делать, господин Манилов? — спросил он, усаживаясь рядом.
Наверное, впервые за время их совместного путешествия проводник оставил обращённый к нему вопрос без смеха.
— К сожалению, не знаю, господа, — покачал он головой. — Признаться, я впервые оказался в подобном положении. Обычно стая волков всегда неотступно следовала за караваном.