— Талтин, что случилось? — послышался вдруг сзади голос Манилова.
Манилов проснулся! Талтин напряг всю свою волю, чтобы попытаться хотя бы разжать губы и просто что-нибудь завопить. Он весь покрылся испариной от прилагаемого усилия, но тело не повиновалось ему.
— Талтин, что с тобой?
Сзади послышалось какое-то шевеление. У Талтина на глазах выступили слёзы. Он даже не мог предупредить об опасности своих товарищей! Вдруг из-за спины Талтина вылетела головёшка и угодила змее прямо в голову. Змея дёрнулась, и Талтину удалось отвести глаза. Совершенно неожиданно для себя он услышал собственный громкий вопль, а затем последовали дуплетом два выстрела. Всё вокруг заволокло пороховым дымом.
Только теперь Талтин заметил, что до сих пор давит на спусковой крючок, и понял, что один из выстрелов сделал он сам. Одним прыжком он залетел обратно под корни дерева и оказался рядом с костром. Манилов подкладывал в огонь дрова.
— Цельтесь змее в глаза, господа, но ни коем случае не смотрите в них! — крикнул он, вытаскивая свой широкий нож. — Талтин, заряжай свой пистолет!
Огайсин тоже уже вскочил, разбуженный шумом, и с пистолетом в руках озирался вокруг. Путешественники спрятались по краям лагеря среди корней дерева и стали ждать. Талтин лихорадочно заряжал оружие, бросая короткие взгляды по сторонам.
Дым немного рассеялся, и Талтин увидел змею, медленно вползающую в лагерь, старательно обходя костёр. Если бы лошади не были крепко привязаны в глубине норы, то они, сорвавшись, непременно унеслись бы прочь. Пройдя немного вглубь, змея остановилась, подняла голову и стала подтягивать остальную часть тела, сворачивая её в кольца. Талтин оказался сбоку от чудовища. То ли змея не замечала людей, то ли намеренно обратила всё своё внимание на лошадей, как на более крупную добычу. Те вдруг присмирели и замерли, косясь на змею.
Не удержавшись, Талтин поднял взгляд и увидел, что вместо ближнего к нему глаза у чудовища зияет кровоточащая рана. Стало быть, один из выстрелов всё же достиг цели! Забив последний пыж и заведя замок, Талтин прицелился в змею, но затем опустил пистолет. С другой стороны прятался Манилов, и был риск нечаянно попасть в него.
Но тут грянул выстрел и змея пошатнулась.
— Попал! — радостно воскликнул Огайсин.
Змея молнией бросилась в сторону лошадей. Однако замершие лошади неожиданно отпрыгнули, насколько им позволяла привязь, и ослепшая змея, промахнувшись, впилась зубами в корень дерева. Спутники выскочили из укрытий и кинулись к голове чудовища, каждый со своим оружием: Манилов с ножом, Огайсин со шпагой, а Талтин с пистолетом.
Рептилия принялась терзать древесный корень, извиваясь всем телом. То ли она не заметила, ослепнув, что промахнулась, то ли просто застряла в древесине зубами. Манилов был сбит с ног извивающейся змеёй и не добежал до её головы. Огайсин после броска рептилии оказался к ней ближе всех и, добравшись первым, стал колоть её шпагой в раненую глазницу. Талтин, подбежав с другой стороны, выстрелил в упор змее во вторую глазницу.
Змея ещё с минуту извивалась в агонии, раскидывая по лагерю угли и головёшки из костра. Упавший Манилов успел отползти в сторону и спрятаться за одним из корней, чтобы не быть пришибленным. Наконец, змея дёрнулась несколько раз и окончательно затихла. Костёр потух, лишь несколько головёшек тлело по разным углам. Но лагерь всё равно освещался волшебными факелами.
— Как ты, Манилов? — спросил Талтин.
Проводник, кряхтя, поднялся на ноги и выбрался из-за своего укрытия.
— Браво, господа! — хохотнул он. — Скоро вы вполне сможете обходиться в Зачарованном Лесу без меня.
— Ты спас мне жизнь, Манилов! — воскликнул Талтин. — Так что я твой должник!
— Полагаю, сударь, в нашем непростом путешествии уже трудно сказать, кто кому и сколько раз спас жизнь.
Манилов подошёл, чтобы рассмотреть гигантскую рептилию.
— А вот и наше жаркое, господа! — весело заявил он.
— Неужели мясо этого чудовища можно употреблять в пищу? — с некоторым сомнением спросил Огайсин.
— Сударь, — воскликнул Манилов, — мясо этих чудовищ идёт на приготовление самых изысканных блюд для его величества! Нам, к сожалению, придётся довольствоваться лишь приготовлением жаркого.