Кавалькада шагом продвигалась дальше. Манилов перестал оборачиваться, и понемногу путники успокоились. Талтин начал думать о том, как он обстряпает все свои дела, когда вернётся со своей долей сокровищ. Как поквитается с ненавистным бароном Бортковым за нанесённые оскорбления. Уж тогда Андрей Михалков не посмеет дать ему от ворот поворот, и можно будет сделать его сестре официальное предложение руки и сердца. Хотя вся эта история с неожиданно обнаружившимся долгом казне и последующим предательством Андрея Михалкова казалась теперь такой давней и почти неправдоподобной…
Талтин чуть не выронил из рук факел, но вовремя успел перехватить его. И вдруг понял, что неожиданно для себя задремал. Спросонья ему даже померещились какие-то тени среди корней ближайших дубов, но присмотревшись, он ничего не увидел. Талтин тряхнул головой, чтобы скорее разогнать остатки сна.
— Господа, я чуть не заснул, — заявил он.
Однако Манилов, ехавший впереди, ничего не отвечал. Взглянув вперёд, Талтин заметил, что у проводника, голова свесилась набок и покачивалась при каждом шаге.
— Манилов! — громко позвал Талтин. — Прошу тебя, проснись, иначе мы рискуем заблудиться!
Проводник встрепенулся и огляделся вокруг.
— Прошу прощения, господа! Кажется, я ненароком задремал.
— Не ты один! — воскликнул Талтин.
И только тогда он вспомнил недавнее предупреждение Манилова. Талтин обернулся через плечо на Огайсина, сидевшего сзади, и увидел, что тот также задремал. Манилов остановил коня и обернулся.
— Огайсин тоже заснул? — спросил он.
— Да, — ответил Талтин. — Признаться, я и сам только что проснулся.
Манилов сразу посерьёзнел и, привстав на стременах и высоко подняв над собой факел, огляделся вокруг.
— Теперь я точно могу сказать, что мы забрели к лесным баюнам, — сказал он. — Сейчас же разбуди Огайсина. Нам нужно как можно скорее разжечь обычные факелы с живым огнём.
Талтин растолкал Огайсина. Тот, проснувшись, чрезвычайно поразился тому, что заснул в пути и сам того не заметил. Путники спешились и занялись делом. Они набрали с дюжину палок, один конец которых обмотали высохшим мхом. Получились весьма приличные факелы. Кроме того Манилов достал из своих седельных сумок бутылку с каким-то маслом и слегка окропил им каждый факел.
Пока Талтин был занят какой-то деятельностью, сонливость, казалось, отпустила, однако, едва он сел на коня, как захотелось спать с новой силой. Его товарищи, судя по их виду, также пытались бороться со сном.
— Господа! — заявил Манилов. — Засыпать нельзя ни в коем случае!
Говорил он нарочито громко, чтобы не дать заснуть своим товарищам, а заодно не заснуть и самому. Манилов зажёг один из факелов и протянул его Талтину. Факел занялся с лёгким треском, радуя глаз весело заплясавшими жёлтыми язычками. В корнях ближайших деревьев сразу задвигались какие-то тени, но невозможно было определить, что это — игра ли воображения или же прячущиеся там существа.
— Эти лесные баюны боятся живого огня? — спросил Талтин.
— Конечно, они недолюбливают свет, как, впрочем, и все создания Зачарованного Леса. Но эти факелы не для защиты от баюнов, господа.
— А для чего же тогда, позвольте спросить?
Манилов, подавив зевоту, закатал рукав на левой руке.
— Эти факелы для нас.
Но Талтин уже и сам начинал догадываться. Манилов вытащил свой широкий нож и хорошенько нагрел его лезвие над факелом. Затем, стиснув зубы, приложил лезвие тупой стороной к своей руке. В воздухе сразу запахло палёным, и на предплечье проводника рядом со старыми рубцами появился свежий ожог.
— Ух! — выдохнул Манилов с широко раскрытыми глазами. — Кто-нибудь ещё желает перебороть сонливость, господа? — бодро спросил он.
Талтин молча протянул Манилову факел и решительно закатал рукав на левой руке. Талтин вновь нагрел немного остывшее лезвие ножа и приложил к своему предплечью. От боли перебило дыхание и глаза полезли на лоб. Весь сон мигом слетел.
— Ох! — только и выдохнул Талтин, разжав зубы.