— Будем ехать, пока не свалимся, господа, — только и сказал Манилов.
Путешественники провели ещё несколько часов в пути. Ехали тихим шагом, и иногда кто-нибудь из всадников спешивался, чтобы пройтись самому и дать отдохнуть коню. Талтин не мог определить более точно, насколько долго это продолжалось. Вдруг он почувствовал, что та самая непреодолимая сонливость пропала, а осталась обычная сонливость от усталости.
— Манилов! — позвал Талтин.
Манилов сразу догадался, в чём дело.
— Ты тоже это заметил, Талтин? — сказал он. — Но давайте проедем ещё чуть дальше.
Проехав ещё с полчаса, проводник счёл, что теперь они удалились от обиталища баюнов на достаточное расстояние. Путники, как водится, отыскали подходящее дерево и разбили лагерь в его корнях. Первым стоять вахту вызвался сам Манилов, поэтому, как только накормили лошадей и разожгли костёр, Талтин, даже не поужинав, устроился в уголке спать. Ночью он проснулся оттого, что у него разыгрался зверский аппетит. Поужинав, он заодно сменил Манилова на вахте.
На следующее утро путешественники позволили отдохнуть себе немного дольше обычного. Манилов вытащил какую-то целебную мазь и намазал её на свои ожоги и ожоги товарищей. Ноющая боль в руках немного утихла.
— А что мы будем делать с раненым баюном? — вспомнил вдруг Талтин.
Все посмотрели в уголок под одним корнем, где лежал связанный баюн, прячась от костра. Сверкали только его большие глаза.
— Предлагаю отпустить его на все четыре стороны, — сказал Огайсин. — В благодарность за то, что он, пусть и невольно, помог нам пройти через опасное место целыми и почти невредимыми.
Манилов вытащил баюна из-под корня на свет. Тот сразу зажмурился и недовольно заворчал.
— Я заберу его с собой, — объявил проводник после короткого раздумья. — Никому ещё не удавалось изловить живого баюна.
Он слегка ослабил путы, но так, чтобы баюн не мог царапаться, и попробовал его покормить. Баюн полакал воды, но есть снова не стал. Затем путешественники быстро собрались и тронулись в путь.
Через несколько часов, Талтин заметил, что среди исполинских деревьев стали попадаться менее крупные. А потом и вовсе начало светлеть. Предчувствуя свет, лошади сами прибавили шагу. По мере продвижения Зачарованный Лес постепенно редел. Когда настало время привала, Талтин и Огайсин не хотели останавливаться, чтобы не задерживаться лишний раз. Однако Манилов возразил, что до края леса ещё далеко, и настоял на привале.
Перекусив и немного отдохнув, путешественники, которым не терпелось поскорее выбраться из чащи, снова тронулись в путь.
— Светлеет всё сильнее, — заметил Огайсин, сидевший вторым номером за Маниловым.
— Светлеет, — согласился Талтин, — только гораздо медленнее, чем хотелось бы.
— Так оно лучше, сударь. Глаза после столь длительного пребывания в темноте должны привыкнуть к дневному свету. Иначе можно ослепнуть.
Проводник обернулся с некоторым удивлением.
— Так оно и есть, Огайсин, — подтвердил он. — Но не всякий может догадаться об этом. Вернее, об этом можно только знать.
Манилов не мог видеть лица Огайсина, а потому не заметил, что тот отчего-то вдруг смутился. Пробормотав, что ему, пожалуй, пора пересесть, Огайсин соскочил с гнедого и сел вторым номером к Талтину. Талтину показалось, что Огайсин сделал это, чтобы избежать дальнейших расспросов со стороны Манилова.
— Возможно, Огайсину, уже приходилось бывать в Зачарованном Лесу, — заметил Талтин.
— Возможно, — не стал спорить Манилов.
Он подстегнул своего коня, поскольку попридержал его, когда слезал Огайсин. Талтин тоже тронул поводья, намеренно чуть приотстав от проводника, чтобы дать время Огайсину справиться со своим смущением. Сам Талтин не стал ничего спрашивать у своего компаньона, рассудив, что тот сам расскажет ему в надлежащее время, если потребуется.
Деревья становились всё тоньше и ниже, появился подлесок. Вскорости просветлело до состояния сумерек, и нужда в дополнительном освещении отпала. Манилов вернул волшебный факел Огайсину. Огайсин бережно завернул факел тряпицей и спрятал его в своей седельной сумке. Кромешная тьма Зачарованного Леса казалась теперь всего лишь каким-то ночным кошмаром. Однако лес и не думал кончаться.