Учитывая, что ежемесячный денежный оборот выражался в сотнях, а то и тысячах рублей, Фёдору ничего не стоило каждый раз придержать для себя несколько серебряных рубликов.
Большой глиняный горшок с крышкой, куда он откладывал свои накопления, был уже полон. Фёдор подумывал о том, не завести ли ещё один? Бумажным деньгам он не доверял. С одной стороны они были и легче, и меньше места занимали. Но, с другой стороны могли испортиться в земле, отсыреть и загнить. И ещё, на них стояли номера, то есть, по мнению Фёдора, при желании можно было вычислить, как к нему попала та или иная купюра. Нет, серебро есть серебро.
Горшок тот Фёдор прятал в земле. А как же иначе? Мало ли как дело повернётся? И не во флигеле при усадьбе, где он находился постоянно, а в родительской избе, где он ночевал редко. Тайник был устроен под половицами в сенях. Постоянно в избе жила сейчас только его младшая сестрица Марфушка.
Отца они потеряли, когда Фёдору было десять лет, а Марфушке едва только год исполнился. Виновным в его гибели Фёдор считал барина. Хотя и говорили, что, мол, Кондрат — отец Фёдора — погиб от собственной неосторожности. Но ведь это графу захотелось свежей ухи, и это он отправил мужиков за рыбой на озеро в марте. Лёд то уже был рыхлый, ходить по нему было опасно.
Но мужики — люди подневольные. Приехали втроём, выдолбили проруби, завели сеть. Из них троих двое были щуплыми, ходили по льду как воробьи, а Кондрат был мужиком здоровым, что в рост, что в ширину, да и весил — соответственно. Когда сеть протаскивали, что-то зацепилось. Он подошёл к проруби поправить, да и провалился. Ноги его в этой же сети запутались. А мужики, что за конец сети тянули, в этот момент дёрнули. Вот Кондрата сетью под лёд и утянуло.
Мужики то поняли свою оплошность, побежали к другому концу сети, чтобы его, значит, обратно вытянуть. Да пока бегали, пока сеть ловили, да дёргали, — время то прошло. Сколько можно под водой не дышать?
Так и задохнулся Кондрат. Тридцать лет ему было. Молодой здоровый мужик. Жить бы да жить…, а не судьба.
Работал Кондрат конюхом, и Фёдор, сколько себя помнил, был при лошадях. Так и остался. Поначалу новому конюху помогал, потом сам стал на конюшне за главного. Больно уж хорошо лошадей чувствовал. Ещё и барина возил за кучера.
Графу нравилось всё красивое, чтобы в глаза бросалось. Имение в то время еле концы с концами сводило, а карета у графа была одна из самых дорогих и шикарных в губернии. Соответственно и кучер на ней, — молодой здоровый красивый парень, одетый нарядно. Даже зажиточные городские барышни заглядывались на такого красавца. А графу это льстило.
То обстоятельство, что денег постоянно не хватало, барина сильно раздражало. По его мнению, виноваты в этом были все, кроме него. Особенно он ругал тогдашнего управляющего — старика Акинфия, служившего в своё время ещё отцу нынешнего графа. Однажды в гневе наорал на него:
— Ну, почему ты такой бестолковый!? Да вместо тебя любого мужика из крепостных поставь, и то будет больше толку! Вот, хотя бы Федьку!
И поставил ведь. Сначала, Фёдор думал, что барин остынет, успокоится, да обратно его прогонит. Ан, нет. Видимо, неудобно было тому сразу от своих слов отказываться. А потом граф заметил, как ловко девятнадцатилетний Фёдор делами занялся. Быстро навёл порядок во всём имении. Постепенно прибыль появилась. А спустя шесть лет графское хозяйство из убыточных стало самым процветающим в губернии.
С рыбой, из-за которой погиб отец Фёдора, теперь вообще проблем не было. Это новый управляющий додумался перегородить плотинами два ручья. Один — в самой деревне Головкино, а другой — в Михайловке, в четырёх верстах от центральной усадьбы. В получившиеся пруды запустили рыбу разных сортов. Летом мужики сетями понемногу вылавливали рыбу к барскому столу. А по осени спускали воду, собирали в корзины рыбу покрупнее и закладывали в ледник. Даже на продажу зимой вывозили в губернский Витебск.
Сам по себе Фёдор был видным парнем. Высокий широкоплечий с чёрными волнистыми волосами и аккуратной бородкой. Практически все девки в окрестностях мечтали выйти за него замуж. Но он давно и твёрдо решил, пока сестру замуж не выдаст, сам не женится. А Марфушка едва-едва вошла в нужный возраст — в этом году шестнадцать исполнилось. Парни на неё давно уже заглядывались, ещё бы — такая красавица!
Фёдор же пока отмахивался от всех намёков заслать сватов. Пусть, мол, Марфушка сама определится, кто ей любый.