Семен захлопнул калитку и задвинул на место брусок засова. Ващуг находился во дворе и подвергался очистке своей одежды пучком травы. «Как бы не описался от страха, – мысленно усмехнулся Семен. – Это действительно забавно».
– Ну, раз уж ты здесь оказался, – сказал он с усмешкой, – заходи в дом – примем по граммульке!
Семен распахнул дверь избы, зашел внутрь и поманил Ващуга за собой. Стена, конечно, и раньше не выглядела сплошной, но открывшийся проход произвел на колдуна действие, схожее с несильным ударом палицей по макушке. Он растопырил руки и, словно робот, двинулся на зов. Дойти до порога сил у него не хватило – нога подвернулась, и он плюхнулся лицом вниз на землю. Полежал несколько секунд, а потом встал на четвереньки. Оказалось, что в падении он удивительно точно угодил лбом на камень, и теперь из ранки течет кровь. Поднимать гостя на ноги Семен не стал, и дверной проем Ващуг пересекал на четвереньках, капая на пол кровью. Внутри он все-таки поднялся, размазал руками кровь по лицу и начал осматриваться.
– Сколько деревьев, сколько деревьев, – бормотал он, трогая руками стены и оставляя на них кровавые пятна от пальцев. Он обошел комнату по периметру, пощупал камни недоделанного очага, в темном углу, похоже, вляпался в приготовленную глину. Слушать его бормотание и смотреть, как он двигается, Семену быстро надоело. Он почти насильно усадил колдуна на лавку. Тот, находясь в полуобморочном состоянии, немедленно перемазал все, до чего мог дотянуться, глиной и кровью.
– Ну, ты и свинячишь, – поморщился Семен. – Сиди спокойно, ничего с тобой тут не случится. Вот смотри: это – твердая посуда. Она делается из глины, а потом обжигается в огне. Да не трогай ты руками! И так все перепачкал! А тут будет очаг – это чтоб зимой тепло было, но без дыма…
Семен еще что-то объяснял, пытаясь снять с гостя стресс, – чему, казалось бы, можно удивляться в обычной деревенской избе? Правда, она, наверное, первая в этом мире. Только Ващуг приходить в себя не собирался – бормотал что-то невнятное и, кажется, даже начал что-то напевать. Такая реакция, в общем-то, совсем уж странной Семену не казалась – слишком много колдовства сразу. Вообще-то, он действительно хотел предложить колдуну самогонки, но, вспомнив воздействие алкоголя на Ванкула, передумал – еще продукт на них переводить!
В конце концов, вся эта комедия Семену наскучила, и гостя он выпроводил, причем довольно бесцеремонно. Вероятно, продолжения военных действий в этот день не предвиделось: на пространстве между засекой и частоколом имазры развязывали вьючные мешки и явно готовились к ночевке. Для Ващуга стали сооружать нечто вроде крохотной палатки. На свет явились странные предметы, которые при ближайшем рассмотрении оказались кожаными мешками. Несколько воинов приблизились к калитке и стали что-то объяснять женщинам знаками. «Вода им нужна, – понял Семен. – Там у них с двух сторон болото, а лошадей поить нужно. Придется еще кого-то пустить за забор – не таскать же воду для них самим!»
Странно, но у воина, который носил мешками воду с берега, никакой шоковой реакции на забор и избу не наблюдалось. На всякий случай его сопровождали двое женщин с пальмами наголо, а сам Семен стоял наверху с взведенным арбалетом в руках. «Малограмотный, наверное, – подумал Семен. – Не понимает, что нужно бояться».
Ночь началась спокойно: на небе мерцали звезды, а вдали на земле – костры лагеря аддоков. Имазры между двумя изгородями огня не разжигали, лишь возле палаточки Ващуга теплился крохотный костерок. Стрекот насекомых, плеск рыбы в реке, тихий говор людей. Тем не менее Семен решил не расслабляться и отдал несколько вполне рациональных приказов. Во-первых, на смотровой площадке нужно дежурить всю ночь – как-никак мы на осадном положении. Причем в самое трудное – предрассветное – время будет бдеть самая надежная воительница – Сухая Ветка («Извини, моя птичка, так надо»). Во-вторых, наверх были перенесены оставшиеся «гранаты» и приведен в действие изобретенный когда-то Семеном «дымокур». Смысл этого приспособления заключался не в отпугивании насекомых дымом, а в поддержании огня, точнее, тления тополиных гнилушек.
«Для позднего палеолита позиция у нас практически неприступная. Деревянные строения вызывают у туземцев мистический ужас, так что штурмовать частокол никто не станет. А если и станет, противника отсюда очень удобно расстреливать из арбалета. Жалко только, что второй самострел остался у неандертальцев на том берегу. Ну, в крайнем случае, врага можно забросать гранатами – всеми тремя. Правда, рядом находятся не враги, а вроде как союзники – веру и вождя они сменили и мамонтов без нужды обещали не трогать. Если же аддоки полезут через засеку, то станут прекрасными мишенями для дротиков имазров. Да и отсюда в них будет очень удобно стрелять из арбалета. М-да-а… Но из всех присутствующих в "крепости" с арбалетом умею обращаться только я. Женщины не умеют, Хью ушел за катамараном, а сопливый мальчишка по имени Дынька куда-то делся. Между прочим, этот неандертальский ребеночек весьма перспективен. У него довольно пластичное мышление, и вполне возможно, что он вырастет вундеркиндом вроде Головастика. Плохо только, что дети не понимают правил военного времени – ну, куда этот пацан мог подеваться на ночь глядя?! Он же на нашем берегу! Впрочем, можно поспорить, что он не заблудится в кустах и не потеряется. С большим основанием можно беспокоиться за Варю и Эрека. Они где-то пасутся на пару, и появление большого количества незнакомых людей должно их испугать. Будем надеяться, что у Эрека хватит мозгов сообразить, что ему с Варей нужно держаться от них подальше».
Вот только уснуть у Семена никак не получалось – мысли копошились под черепом как червяки. Кроме прочего вспоминался последний разговор с пожилым неандертальцем, которого Семен наградил кличкой Седой.
– Ты же уважаемый человек у темагов! Почему ты не возражал (не взбунтовал общество) против похода кааронга за головами?
– Зачем было так делать? Они убивают нирутов (нелюдей), а это – хорошо (является безусловным благом).
– Черт побери, но я тоже нирут!
– Ты – бхаллас онокла (или наоборот) и не имеешь отношения к нелюдям. Точнее, имеешь отношение ко всему, но не являешься ни тем, ни этим.
– О боги, боги мои!!! Неужели ты и твои люди не понимаете, что вам, чтобы выжить, нужно сейчас сидеть и не высовываться? Уж скажи честно, что вы сами боитесь своих кааронга!
– Конечно, кааронга боятся все. Потому что…
Дальше последовало довольно длинное объяснение, суть которого была вполне банальной: среди че-ловеков бывают самые человечные (темагистые?), точно так же, как среди равных обязательно выделится кто-то, кто равнее других.
– Где тут конец, а где начало?! Кто для кого живет: темаги для кааронга или наоборот? Эти отморозки сделали так, что ваш народ вновь оказался на краю гибели! Попросту говоря, доплыви кааронга до нашего поселка… В общем, может быть, пару голов нирутов они бы и добыли… Тебе надо рассказывать, что было бы дальше? Ты должен помнить последнюю войну!
– Я помню ее. Мы сражались и… это было бесполезно.
– Тогда почему?! Почему ваши женщины с детьми на руках не встали на пути кааронга?! Объясни, почему?
Седой объяснял. Он очень старался. В отличие от других, он не обходил молчанием сложные вопросы – наверное, они мучили его самого. Вот только ничего особо оригинального и вселяющего надежду Семен не смог из этого выцедить.
«Даже в бывшей моей современности никаких таких всеобщих этических ценностей выработать не удалось – люди продолжают резаться за свои родные-любимые. За последнюю тысячу лет кое-какие подвижки, конечно, наметились, но они ничтожны. Не будучи специалистом, готов поспорить, что между православными, католиками и протестантами антагонистических противоречий нет. Зато есть море крови и миллионы жизней, прерванных или искалеченных из-за этих противоречий. А еще есть мусульмане, и простой европейский обыватель не понимает, почему люди, верящие в того же Бога, сотни лет торговали его детьми, захваченными в набегах, а теперь взрывают самолеты и небоскребы, которые не они придумали и не они построили. Впрочем, это все очень отдаленные аналогии. С чем сравнить положение неандертальцев в местной политической обстановке? Ну, разве что с положением евреев в первые века нашей эры. Их, значит, ассимилируют и режут, а они сопротивляются, чем только усугубляют свое положение. Там – зилоты, здесь – кааронга… И то и другое кроваво, иррационально и бессмысленно. Вроде бы…»