– Мужик нормальный, не нудный. А то, что не наш, так теперь все в верхах не на своём месте. Михаил Сергеевич в деле кадровых назначений дядя беспардонный. Наши военные мужи, что говорить, без мозгов все как один, такое время. Сплошные любоблизы и подхалимы.
– Вас не заменили почему?
– А кем? Кто добровольно на эту паскудную должность согласится? Был один претендент. Полковник. Выдвиженец чей-то. Приехал, осмотрел, гусем походил и смылся. Он думал, что его, поскольку должность генеральская, должна бронированная машина возить и полк охраны обслуживать. У меня, кроме маленького кабинета, ничего нет. Вместо "членовоза" видавший виды старенький газик. Мне по должности даже адъютанта не положено. Крысиная работа,- Гунько вытянул ноги к огню и замолчал, о чём-то задумавшись. Потом произнёс:- Вот так в детстве на Ворсклу в ночное ходили. Костёр, звёзды и печёная картошка с зелёным луком. Вспоминаю, сердце щемит. Двадцать лет не был в родном селе. Всё выбраться не могу.
– Село под затопление не попало?
– Нет. Стоит. Мать со старыми подругами переписывается. Мне читать не даёт, говорит ни к чему тебе, мол, своих забот хватает.
– Вот стервоза,- шёпотом произнёс Сашка.- Тихо, Ефимович. Наш друг давешний пожаловал, хочет таки Евстефеевского тайменя тиснуть.
– Где?- тоже шёпотом спросил Гунько.
– Метрах в тридцати залёг,- Сашка указал направление.- Ух, ворюга матёрый.
– Что делать будем?
– Сейчас Левко его припарит.
Раздалось шипение, и что-то светящееся метнулось в сторону тени на берегу. Вспыхнуло бешеное пламя, и округа огласилась медвежьим рёвом, зашлёпали лапы по прибрежной гальке и затрещали кусты. Через несколько секунд погас огонь, и всё стихло.
– Не обгорел бы,- пожалел бандита Гунько.
– Пойдёт на пользу,- сказал Сашка.
– Отрастёт,- буркнул из спального мешка Левко,- к зимней спячке.
– Чем он его так?
– Спичкой,- Сашка вытащил из кармана футлярчик и протянул Гунько.- Технологии не стоят на месте. Зимой и в дождь незаменимая вещь, даже сырые дрова загораются. Состава не знаю, не интересовался, но жар даёт мощный.
– Возьму?- держа в руках, попросил Гунько.
– Берите. Это не наши. ЮСА делает. Для бойцов спецподразделений. Пожары и поджоги устраивать – отменное средство.
– Зажигать, как обычные спички?
– Да, хоть о штаны.
– Американцы, значит, делают.
– Не сомневайтесь. Они на такие пакости специалисты. Мои ребята из-под полы в одном магазинчике в Астории, штат Орегон, купили. У них тоже краденым армейским имуществом приторговывают. Это особый бизнес – военное барахло толкать.
Долго молчали. Над головами горели огромные звёзды.
– Вопрос нескромный можно?- подал первым голос Гунько.
– Спрашивайте.
– Левко не ваш сын?
– Нет. Своих у меня нет. Но эти мне больше, чем родные.
– Потому что одно дело вместе делаете, так полагаю.
– Именно. Но не за идею. У нас брат на брата, сын на отца или наоборот руки не поднимет. Ученик на учителя – тем более. Повода такого не может случиться.
– Хотите сказать, что и перебежчиков нет?
– Исключено. Мы все вольны и, в то же время, каждый за всех остальных в ответе. Бывает, из оперативной уходят в легал, жизнь ведь идёт; кто-то влюбился и надо семьёй обзавестись, кто-то почувствовал, что здоровье слабеет, одним словом, у нас не неволят. Но случаев, чтобы совсем кто-то ушёл или исчез, или продался – нет. В мире, куда ни кинься, везде кусаются. Одному прожить и дело делать – невозможно. Вот, помогая друг другу, и лезем. Все разным занимаются, а всё равно общее дело это. Вас держава всем своим ядерным потенциалом прикроет, за ним, как за каменной стеной, а мы вынуждены умом да умением хорошо стрелять карабкаться, ещё интуицией. Больше за нами ничего нет.
– Иерархия есть?
– Мы существуем много лет, и нас ещё не обнаружили потому, что нет главарей. Все равны, но каждый сам по себе. Мой родной клан, в котором я вырос, к моим делам, что сейчас я клепаю, отношения не имеет. Однако, многих беру в работу по найму или в долю. Мы ведь денег не копим. У меня за душой копейки нет. Мне малого достаточно. Вон, мой капитал дрыхнет без задних ног. Он – в его двенадцать – как я в двадцать пять. По уму, то есть. Телом только ещё не дозрел. Учим на совесть, без промывания мозгов и инструкций, без распорядка. У нас другая степень организации учебного процесса. На первом этапе очень дисциплина нужна. Это обязательно. У меня её в должной степени не было, и как результат – пробелы в знаниях, а от этого ошибки и промахи в работе. Иногда решения неверные принимаю. У него их не будет. Сергеев назвал меня Несси. Я его смерть в свои ошибки ввёл. Мой это промах. Поджимало мне сильно, как на грех, вы появились на горизонте. Ведь вам поручили ведение дела задолго до того, как его прекратили в КГБ разбирать и списали. Просто вы об этом не знали. Не сумел я хорошо всё просчитать. Ведь он, по сути, ничего не мог знать о том, что я представляю, и что за мной стоит. Он интуитивно увидел во мне, вторым каким-то зрением, огромный вес, при его опыте этого было достаточно вполне, чтобы не ошибиться в своём решении умереть. Только не думайте, что мне убивать просто. Я этим занимаюсь с детских лет, но психика человека перегрузки такие иногда не выдерживает. Стрессы отсутствуют только у манкуртов. Я в редких случаях прибегаю к убийству, но срываюсь порой, из-за жуткой аллергии на жадных и хамов. Спасу нет. Особенно, когда у нищего последнее отнимают.
– С определённого этапа индивидуально работаете с детьми, выходит, передавая их по цепочке от одного к другому?
– Да. Это в коммунизме все серые и в одинаковых робах, тоже серых. И поверьте мне, капитализм не на много от нас ушёл. Только они в другом серые. У них, у всех, одинаковые сдвиги в мозгах, для них главное деньги. Это желание неуёмное их иметь тоже окрашивает в мышиный цвет, хоть они и пытаются выделяться друг перед дружкой экстравагантностью поведения, одеждой и своими коллекциями ценностей, а на самом деле это попытка скрыть свою чёрную душу. Наш способ обучения требует времени и средств, терпения и способности учить. Ею не каждый человек наделён от природы.
– Кропотливая работа,- согласился Гунько.
– Это верно. Я Левко не наукам учу, он всё, что надо, сам прочтёт. Учу пониманию, точности определений, смысловым гибким восприятиям мира, духу. Знаете, как наши древние предки говорили: уму – разуму. Прекрасное слово – разум. Умный исполнитель – это и есть разум. Вот мы – что-то собранное из множества разумов. Когда один всех ведёт, а остальные слепо за ним прутся, хоть тресни – толку не будет. И если группа, партия – всё равно бедлам. А вот когда все сообща вместе двигаются – при хаосе, вроде, но идут – можно быть уверенным, что дойдут. В данный момент мы локальные задачи решаем, до глобальных ещё далеко. Что впереди по курсу – я не знаю. Вот так, Ефимович. Этот же карлик – Горбачёв – со своими подельниками и куриными мозгами вздумал огромную страну переустроить по своему желанию, по прихоти своей, при этом не заботясь о подрастающем поколении; не вложив в них сейчас, сию минуту, ты обречён. За это ему по голове его бестолковой и трахнут. И поделом.
Причалили рыбаки. Подошёл Мик и забрал лампу. Сашка поднялся и двинулся помогать. Гунько быстро намотал портянки и устремился следом.
– Вот это рыбалка,- громко кричал взбудораженный Евстефеев.- Два раза только завели бредень, а уже некуда ложить.
– Лодка маленькая,- сказал Гунько, глядя, что борта черпают воду.- Где же вы сидели?
– В воздухе,- радостно махая руками, как пропеллерами, объяснил Евстефеев.
Выгружали полчаса, после чего вернулись к костру греть замёрзшие руки.
– Мне надо выпить,- Евстефеев полез в рюкзак за бутылкой.- Кто имеет желание – присоединяйтесь,- предложил он, откупоривая.
На сто грамм согласились все, кроме Левко.
– Пойду закину перемёты,- сказал Сашка.- Самое время,- и исчез в темноте.
Мик подал Евстефееву и Гунько спальные мешки, а сам, прихватив такой же, поднялся на обрыв, где и расположился.
– Павлович, приходил медведь по твоего тайменя,- укладываясь, стал рассказывать Гунько.- Подпалили ему шкуру.