– И все несут составляющие. Потом едят и поют песни. Поют на разных языках. Давно это происходит, и не с неё началось, просто она переняла это у тех, кто давно умер. На эти посиделки я бегал, чтобы лучше понимать языки. Там запевали на трёх десятках.
– Своеобразное поминовение всех усопших.
– Я не задумывался над этим. Оно вошло в мою жизнь неосознанно и осталось в памяти светлым пятном, объединяющим всех вокруг живущих. А поминают или клянут, для меня роли не играло. Ольга притащила меня на эти посиделки, когда мне был месяц. Отец всё потом мать подначивал, что, мол, пока ты валялась, дочь снесла мальца в молельню, и там его окрестили, обрезали и окропили одновременно, и что он теперь выше всякой веры в любом религиозном контексте. Почти что Бог,- после этих слов Сашка и Серов не сговариваясь, рассмеялись.
Под хохот явился Борисович, снял с плеча ружьё и повесил его, переломив, на сук. После этого водрузил чайник в пламя костра, чтобы согрелся.
– Ты, Иванович, будь с ним на стороже,- предупредил он Серова.- Александр бандит известный не токмо в наших глухих краях и околотке. По нём виселица давно плачет. Дан ему от Бога дар притворщика. Маскируется под овечку, влезат в доверие, а потом по горлу и в колодец.
Сашка промолчал, а Серов спросил:
– Борис Борисович, а это факт доказанный или всё на слухах?
– На слухах. Потому как те, кто его уродство смог бы раскрыть, уже мертвы. Он из тех, кто не оставляет свидетелей в живых. Умеет концы прятать.
– Тогда верно слухи,- кивает Серов.
– Может оно и так, да только они ведь без причины на свет не появляются. Есть что-то, обязательно должно быть,- Борисович крякнул, обжегшись, когда тянул чайник из огня и обратился к Сашке:- Вот ты мне ответь, как на духу, дело прошлое, ты иль не ты, мою двадцатипятку-путанку стащил в 1973 году, а годом спустя подложил мне на порог бобину капроновой нити, которой хватило на четыре таких сети?
– А что, плохая нить была?- не ответил прямо Сашка.
– Отличная нить. До сего дня в работе и как новые.
– Вот так, Юрий Иванович, живём. Борисович точно знает, что я слямзил, но спрашивает. У него память имеет особый взгляд. То, что сеть я упёр – помнит, что нить отменную ему взамен доставил, а он вяжет сам превосходно,- тоже помнит, а что я к нему приходил по-людски и просил сеть в аренду, того помнить не хочет. Я, Борисович, тогда на тебя сильно обиделся и сказал тебе в глаза, что коль не дашь сам – украду. И ясное дело украл. Мог тебе дом спалить дотла вместе с пристройками, но не стал, сдержался. Через год моя душа оттаяла, ты же к чужому ни прикасался и в том замечен не был, а за своё держаться так что не оторвать – так это не грех, ну и решил тебе вернуть ниткой, которая была, помнишь ли, жуткий дефицит. Помнишь ли ты своих бесноватых собак? Ох у него были злющие безмозглые собаки. Пять штук,- Сашка повернул голову к Серову.- Когда я ему поклялся украсть, он их стал спускать на ночь во двор. Я пустил в ход все мне известные методы, чтобы их как-то отвлечь или загнать в загородку, но всё напрасно. Ну не убивать же тварей неразумных. Однако, сеть умыкнул.
– И как ты их купил?- поинтересовался Борисович, а Серову, кивая, пояснил:- Я этих псов сам боялся. Не собаки – дьяволы. Они никого не признавали. Могли, кого хошь порвать в один момент. Давай, давай – колись, коль сознался при свидетеле. Как?
– Так всё просто. Стояла жуткая жара. Помнишь?
– Да, сушь и впрямь была невыносимая. Такая, что по Глухарю вся перекатная скала из воды вылезла, а Юдому можно было вброд перейти. Не было больше такой жары.
– Ты весь день пил, праздник русской березки всем поселком мочили.
– Неделю не просыхали. Было,- сознался Борисович.
– Так ты сеть свою и проглядел с пьяных глаз. Спал крепко. Жена и сын от твоего буйства ушли к соседям, а я с реки притащил шланг от насоса, который качал воду на ШОУ, ты же тогда рядом жил, и загнал твоих бесноватых псов струей воды в загородку за летней кухней. Шипко струя была мощная. Два раза шланг рвало, пока я с ними окоянными совладал. Спина и руки потом месяц болели. Его же надо было удержать под таким давлением,- Сашка захохотал.
– Вишь, Иванович, с кем дело имеешь?- Борисович довольно хрюкнул.- А я тогда всё чесал затылок и думал: "Дождя не было, двор мокрый, щепу смыло под обрыв, собаки по двору бегают". Так и не сообразил ничего с похмелья. Так-то бы я усёк, что к чему.
– А что с того толку? Всё равно я той же ночью в тайгу смылся.
– Шланг-то ты, где брал?- полюбопытствовал с хитрецой Борисович, больше из-за сомнений.- Вещь не бросовая.
– У заведующего техскладом была заначка. Чтобы её никто не зрел он шланг с бухты разрезал на куски по двадцать метров и в длинном складе, он до сего дня стоит, кинул под стену, прикрыв всяким барахлом. Склад на сваях. Смекаешь?
– Шланг вернул?
– А как же!! От насоса до твоего двора двести семьдесят метров, а с территории ШОУ- сто пятьдесят. Я у него вытащил десять кусков, соединил их патрубками дюймовыми, обрезал у здания ШОУ их железную трубу и насадил конец шланга. Насос включался с рубильника на реке. Сложность была одна – как поймать крутящийся конец шланга.
– Сильно его крутило?
– На токарке я заказал насадку, чтобы была струя мощней, и меня ею чуть не причпокнуло. Метнулся я к реке, выключил и стал кумекать, как мне быть. А выручили меня тиски. Они у тебя прямо у забора, да ко всему в нужном мне месте. Я в них зажал насадку. Прибегаю с реки, струя бьёт во двор и щепу сметает, собаки вокруг стоят и рычат. Я встал на перекладине забора, открутил насадку из тисков, предварительно привязав к шлангу лом и сразу спрыгнул во двор. Они на меня кинулись, а я им в раскрытые глотки струей саданул, да так, что они мигом просрались и забежали в загородку. Пока я по твоим задворкам шарил, они сидели тихо и даже не гавкали.
– Так ты вернул шланг или нет?- настойчиво спросил Борисович.
– Нет. На склад нет. Но именно их цепляли на инжекторы, когда на приборе случился по пьянке пожар и сгорели все шланги. Не мог я их обратно впихнуть, потому что вытаскивал через просверленную дырку. И далеко я их не прятал и не тащил. Уложил вдоль забора ШОУ, закидал кусками старых досок. А ты, почему спрашиваешь?
– Так я же на том приборе тогда работал и должен был заступать в дневную смену. Приезжаем – мама родная!! – всё дотла. Электродвигатели сразу нашли, остальное железо, что ему будет: выгнули, отрехтовали, а шланги где брать? Директор карьера послал на склад, а тот упёрся как баран, нету, мол, ни метра. Но шланг где-то объявился как раз к пуску. Завскладом, вроде мимоходом, к нам наведался и шипко интересовался откуда шланг. Мне это бросилось в глаза.
– Со склада я увёл не весь. Половину. Они его с покойным директором карьера и начальником шестого прибора, где был пожар годом раньше, списали. Хотели его бросить на заимке от ключа, он далековато, до бани. Так вышло, что вор украл у воров, но вернул по прямому назначению. Они же остаток в двести метров продали в Бриндакит и протянули на заимке железную трубу в дюйм.
– И чем они там воду качали?- не поверил Борисович.
– Насосом,- ответил Сашка.
– А электричество откуда?
– Там была списанная дизель-электростанция Ереванского завода.
– Сорокасильный?!
– Да. Его по документам утопила на зимнике одна артельная бригада старателей, ясно дело, по предварительной договорённости,- Сашка скинул рубашку, оставшись в чёрной майке с коротким рукавом.- Я потом и дизель стащил, но в 1975 году зимой. Нужная, слушай в тайге вещь. Баб на заимке можно и при свете керосиновой лампы трахать.
Борисович почесал затылок и изрёк:
– Нельзя плохо о покойниках, ну да хрен с ними. Порядочные были скоты. И все как один кончили плохо. Один утоп, один по пьянке замерз в собственном дровянике, третьего сердечный удар добил. И поделом. Вот мне что интересно. Всех в один год в разных посёлках Господь призвал к ответу.
– Зря ты, Борисович, о бывшем директоре карьера так зло. Ведь знаешь, что его сердечный удар саданул после смерти непутевого сына.
– Это так. Только он, как сын умер, бросился в запой, чего делать нельзя было категорически,- Борисович отхлебнул из кружки чай.- Сейчас можно уже идти ловить. У тебя, Александр, телескопическая сыщется?