Школа выживания в родном доме научила его выносливости, умению терпеть боль, а также хитрости, изворотливости и ловкости. К четырнадцати годам он вытянулся и стал достаточно рослым по общим меркам парнем, хотя и не таким мощным как великаны-братья, что, впрочем, не мешало ему все чаще побеждать каждого из них в драке. Дело в том, что Томас был значительно быстрее и умнее, а также отличался, какой-то отчаянной яростью. Дрался мальчишка так, словно и вовсе не ведал страха и не чувствовал боли. Соперников тоже не жалел: метил в болевую точку - колено или пах - валил на землю и изо всех сил молотил руками и ногами, пока поверженный не начинал молить о пощаде.
Со временем бить его по одиночке, братья уже не решались. Они старались подкараулить младшего и неожиданно навалиться на него гурьбой. Поэтому, чтобы сохранить здоровье, парню приходилось все время быть начеку, научится быстро бегать и надежно прятаться.
Как можно больше времени Томас старался проводить подальше от дома, и при каждом удобном случае улизнуть в лес или в прибрежные пещеры в скалах. Цепляясь за острые уступы отвесных, нависающих над морем глыб, он забирался на самую вершину, туда, где ночевали облака и кружили чайки. Становился на краю нависающего над холодным морем утеса, раскидывал руки, будто и сам был птицей, стремящейся взлететь ввысь, прикрывал глаза и всей кожей впитывал соленый морской ветер. Только здесь он чувствовал себя в безопасности, свободным и по-настоящему счастливым.
Однажды, дело было осенью, братья-Кингсмиллы разожгли возле дома костер, чтобы сжечь мусор и опавшие листья.
– Глядите, что попалось мне в силки! - в руках самого старшего брата Бена трепыхалась ворона. – Давайте, бросим ее в огонь, посмотрим, сможет ли она улететь.
– Бен, отпусти птицу,- тихо попросил Томас.
– А то что? – с угрозой в голосе Бен стал надвигаться на брата.
Мальчик молча, не дожидаясь удара, кинулся под ноги огромному Бену. Подкат, и тот неуклюжей глыбой растянулся на земле. Ворона, которая уже не чаяла спастись, с карканьем взмыла в небо.
– Ах ты, сучонок, - Бэн бросился на младшего, повалил на землю, придавив его всей своей тушей.
Томас чувствовал груз его взмокшего тела, слышал тяжелое дыхание, смешанное с запахом чеснока. Затем последовал сильный удар в лицо и теплая струйка крови побежала вниз по подбородку на недавно стираную матерью рубаху.
– Веселье мне решил испортить, гаденыш. Птица моя улетела. Значит, в костер я брошу тебя.
Бен схватил младшего брата за ногу, пыхтя и покрякивая, потянул его к огню. Тащить сопротивляющегося изо всех сил юношу оказалось непросто и Бен решил устроить расправу на месте. Пытаясь перехватить брата поудобнее, он слегка ослабил хватку, чем Томас немедленно воспользовался, извернулся и лягнул обидчика в пах. Не дожидаясь пока тот оправится от удара, парень вырвался из крепких братских объятий, и весь окровавленный с распухшим лицом, пошатываясь пошел к дому. Стесанной о камни в кровь рукой, с разбитыми костяшками пальцев, он придерживал оторванный рукав рубахи.
Сидящий за столом, уже изрядно пьяный отец завидев младшего сына, заорал во все горло:
– Старуха, посмеешь сегодня покормить этого выродка, убью! - огромный кулачище как молот ударил по столу, - Полотно на новую рубаху нынче не дешево стоит. Уже сколько лет чужой ублюдок ест мой хлеб, пора ему и долг отдавать. Пусть идет в город подмастерьем или к своему настоящему родителю.
Ночью, когда пьяный Дван Кингсмилл храпел на весь дом, Мария украдкой, пока никто не видит, сунула младшему сыну краюху хлеба.
– Мам, я и правда пойду в город,- тихим спокойным голосом сказал Томас. – Может, если я не буду мозолить ему глаза, он станет к тебе немного добрее.
Мать вздохнула, робко отвела взгляд, погладила сына по голове и молча ушла.
2Когда первые лучи утреннего солнца осветили морскую гладь, Томас взяв нехитрые пожитки - заботливо завернутый матерью в тряпицу свежий хлеб, луковицу и чистую рубаху - прихрамывая побрел по пыльной дороге в город. Осень была на удивление теплая и только срывающийся с моря холодный ветер напоминал о том, что зима не за горами.
К кому обратиться в городе мальчик не знал. За все четырнадцать лет своей жизни, он был здесь всего дважды - с братьями торговал на ярмарке привезенным отцом товаром. Краюха хлеба, которую дала ему в дорогу мать, как-то незаметно была съедена, и урчание в животе давало знать о том, что не мешало бы поесть. Но желающих за просто так накормить голодранца или пустить его на ночлег в городе было немного. Горожане с подозрением глядели на тощего мальчишку с разбитым лицом - как бы не спер чего.