— Он… не мог сказать такое всерьез! — напряженно рассмеялась Полина, вцепившись в чашку кофе, как в спасательный круг. — Андрей это придумал, чтобы вы меня не выгнали, пока он проводит операцию антитеррора. Ему просто некуда меня деть, убить жалко, а там я ему мешаю. Иерархи уровня не женятся на потаскухах и бандитских подстилках. Зачем вашему сыну такая жена? Я смертница, а вовсе не праймери. Вы так добры ко мне, но… узнав правду, презирать меня будете. В вашей семье ни к чему такое ничтожество.
Полина осеклась и сжалась, уставившись в опустевшую чашку. Ей уже было неловко за сказанное, но слово — не воробей. Да и не хотелось обманывать эту милую женщину, строить из себя то, чем не является и никогда не будет.
Марьяна обескуражено обернулась, пролив кофе на плиту.
— Ты о чем? Ничего не понимаю, разве такими вещами шутят? Андрей ничего подобного даже в мыслях не держал. И никогда бы не привел в дом случайную полюбовницу или, Предвечный Хаос, потаскуху. Что ты городишь? Глупышка. Мы — семья, самый близкий круг, одна плоть, кровь, судьба и Сила. Здесь, в этом доме, не бывает посторонних. Андрей — не ветреный мальчишка, а глава клана, один из девяти самых сильных магов твоего мира, взрослый мужчина, знающий, чего хочет. Он бы не запечатлел недостойную женщину, — взгляд малахитовых глаз уверенно и весомо опустился на запястье.
— Андрей говорил, что не может врать. Но промолчать мог, и промолчал. Ну не мог же он вам с Аристархом Савельевичем в лоб сказать, что привел в дом грязную девку, дешевку, которую месяцами держали на цепи, как собаку, пытали, насиловали и избивали. За сопротивление, молчание, слово, взгляд, просьбу попить, попытки сбежать или покончить с собой, облеванные ботинки или испачканный моей кровью пол. За то, что слишком громко дышала или чтобы убедиться, что еще не сдохла. Люди, нелюди… да и какая разница, если я была просто вещью. У одного, кажется, были жуткие зрачки, похожие то на полосы, то на ромбы, но я могу ошибаться. Мне столько раз сканировали, дублировали, восстанавливали и стирали память, ломали волю и подчиняли сознание, что я потеряла счет времени, не помнила даже родных и собственного имени. Когда пришел спецназ, я умирала. Лучше бы они пришли минут на двадцать позже, — усмехнулась Полина, медленно фокусируя взгляд то на окне, то на солнечных зайчиках, игриво мечущихся по столу от каждого движения легкой занавески.
Голос девушки звучал ровно, спокойно и настолько бесстрастно, словно она читала вслух прогноз погоды. По спине Марьяны пробежал холодок. Выпавшая из руки кофеварка звякнула об пол, расплескав остатки кофе. Каждое слово было правдой. Полина не выражала эмоций — она сухо и сжато констатировала факты, словно запрограммированный на передачу информации голем. Золотисто-янтарные глаза были сухи, аура — неподвижнее, чем каркасная сетка Грани. По мере понимания глаза травницы темнели, ужас воспринятого мешался с глухой болью, растекающейся по венам медленным ядом. Холодным серебом, обжигающим льдом, матовым блеском кинжала в призрачном лунном свете. Эмпатия, понимание на глубинном, понятийном уровне, где не нужны слова. Понимание самой сущностью, каждой клеткой тела, сверхсознанием и подсознанием, всем многомерным существом. Дар, подобный проклятию. Дар Изначальных — такой же двуликий, как и сами эти Силы. Марьяна усилием воли отделила себя от чужих ощущений, словно стряхнула острейшие осколки. Внешняя сторона ауры покрылась черным зеркалом. Защитная магия Ивашиных, ласковая, ручная, смертоносная Тьма. У Полюшки нет пока такого щита, как она вообще с этим живет? Такая молоденькая, хрупкая. Смертница с золотистой искоркой, солнечным зайчиком внутри. В копне золотисто-каштановых волос нитями-паутинками серебрилась проседь. После войны у многих так было. Кто выжил. Она сама была такой — двинутая лесная ведьма, юная, как весна, седая, как лунь. А эта девочка — еще совсем дитя, дочь, которой у нее никогда не было, дар Богов. Хрупкий дар. Люди вообще очень хрупкие… Октаэдры в ушах Полины сияли нестерпимо ярко, пытаясь исцелить, исправить то, что исправить невозможно. Андрей хорошо зачаровал аллеорты, действительно хорошо. И от этого стало не по себе уже Марьяне.