— Найду - убью, — голос Чака гремел, смешиваясь с грохотом мусорных баков. Лира впилась ногтями в мох, задерживая дыхание. Где-то хлопнула калитка.
Она сжалась в комок, желая стать невидимкой. Звуки приближались и Лира затаила дыхание. Девушка почувствовала запах виски, въевшийся в кожу Чака, словно клеймо.
— Вилора! — его голос лизнул её мозг гнилым языком. — Я же говорил: ты моя навеки вечные!
Она вжалась в камень, молясь, чтобы плесень поглотила её целиком. Лунный свет упал на фонтан, и вдруг — чудо. Трещина на львиной морде совпала с её собственным шрамом над бровью. Каменные зрачки будто подмигнули: *Держись, сестра*.
Чак прошёл в двух шагах, пинком разбив бутылку о постамент. Осколки дождём брызнули в её убежище. Один впился в щиколотку, но она даже не пискнула — боль была старым другом.
— Выходи, сучка! — Он ударил кулаком по скамье, и звук разорвал ночь на лоскуты. — Или хочешь, чтобы твой труп нашли в каком-то жалком заброшенном...парке?
Лира закусила губу до крови. Её рука нащупала в кармане осколок зеркала — единственное оружие. В тусклом отражении она увидела не себя, а львицу.
Когда его тень накрыла вход в убежище, она двинулась не как жертва, а как зверь в западне. Осколок бритвой вонзился в его голень. Чак завыл, рухнув на колени, цепь звякнула о камень.
— Тварь! — он потянулся схватить её за волосы, но она уже выскользнула из пасти льва.
Бежала, не чувствуя сломанной руки, не слыша своих рыданий. Знала — выживет. Потому что каменный страж прошептал ей на прощание свою тайну: Настоящие львы рычат не ртом, а шрамами.
Теодор шагнул к ней. Его пальцы, привыкшие ломать рёбра и взводить курки, теперь коснулись её щеки с благоговением реставратора, прикасающегося к шедевру. Лира вздрогнула — не от боли, а от невыносимой нежности, пронзившей её, как луч света в подвале.
— Ты вернулась, — прошептал он, стирая большим пальцем мнимую пыль с её виска. — Не к нему. К себе.
Её рыдание вырвалось похожим на смех — горьким и очищающим. Она вжалась лбом в его грудь. Теодор не стал гладить её по волосам, не зашептал пустых утешений. Просто обнял так, чтобы рёбрами почувствовать каждый её вдох, каждую дрожь.
Где-то упала ветка, и фонтан ответил эхом, будто лев пробудился от векового сна. В чёрной воде заколебались их отражения — не главы кланов, а два ребёнка, нашедших друг друга в руинах. Лира приоткрыла рот, вдыхая запах его кожи — сандал и сталь, и поняла, что это первый вдох, который не пахнет страхом.
— Серебряный лев... — Теодор губами коснулся её виска, переводя взгляд на изваяние. — Ты дала клану имя не по гордости. По памяти.
Она кивнула, носом задевая пуговицу на его жилете. В тишине прозвучало громче выстрела. Её палец потянулся к львиной гриве, где ржавчина легла узором, похожим на её собственные шрамы.
— Он рычал за меня, — прошептала она. — Когда я уже не могла.
Теодор поймал её руку, прежде чем та коснулась камня. Прижал ладонь к своей груди.
— Извини меня... — В тишине ночи эти слова прозвучали невыносимо отчаянно. Мужчина поднял подбородок Лиры, заглядывая в еë глаза. Девушка вопросительно изогнула бровь. — За то, что не поверил тебе тогда и отказался от... Всего этого.. От тебя.
Стилл застыла в его объятиях. Девушка не знала, что ей нужно сказать. Перед ней извинялся один из самых сильных и опасных мужчин города. При этом смотрел на неë с такой нежностью, как никто и никогда прежде.
Он наклонился, касаясь губами еë волос:
— Теперь ты не одна. И никогда больше не будешь.
Его рука сама потянулась к её лицу, но замерла в сантиметре от кожи. Лира закрыла глаза, чувствуя тепло ладони, не касающееся её. Внутри всё сжалось — старые шрамы на душе заныли, как перед грозой. Но потом... Потом она сама наклонилась, прижав щеку к его ладони.
Теодор ахнул, будто обжёгся. Его пальцы дрогнули, осторожно скользнули по линии скулы, впитали влагу — она и не заметила, когда заплакала.
— Лира... — его голос раскололся на тысячи осколков, каждый из которых резанул её по-новому.
Она действовала стремительно, как в бою — схватила его за воротник, потянула вниз. Их лбы столкнулись. Дыхание смешалось — её прерывистое, его глубокое, с дрожью на выдохе.
— Я не умею... Не умею быть хорошей женой, послушной... Я не знаю как это, — прошептала она, и это признание стоило ей больше, чем рана от кинжала.