Крепкие мужские руки подняли еë, в одну секунду ставя на колени. Сквозь пелену до девушки донесся звук растегивающейся ширинки, после чего перед лицом оказался внушительных размеров член. Стилл как загипнотизированная смотрела на красную, с каплей смазки головку. Робко облизнув еë, Лира подняла глаза.
— Нравится, когда ты дерзкая. Но какой кайф, когда послушная...
Впиваясь пальцами в длинные волосы, Теодор начал задавать темп, отчаянно вбиваясь в рот девушки. Лира послушно принимала, смотря в глаза, полные страсти и желания.
— Или сюда, не хочу так быстро кончать.
Их следующий поцелуй был медленным, мучительным разоружением. Он снимал с неё доспехи сарказма, она разматывала бинты его контроля. Когда наконец кожа коснулась кожи, Лира засмеялась — хрипло, с надрывом:
— Мы же сожжём всё дотла.
Теодор вёл её к дивану.
— Тогда сгорим вместе.
Глава 38. Чувства
Тишина в спальне была густой, сладкой и зыбкой, как первый лед на озере. Она таяла под утренним солнцем, проникающим сквозь щели в шторах, и вместе с ней таяли последние остатки стен между ними. Лира лежала, прижавшись спиной к груди Теодора, его рука — тяжелая, твердая и бесконечно нежная — лежала на ее талии, ладонь распластана на животе, как бы защищая самое уязвимое.
Он не спал. Она чувствовала это по ритму его дыхания — не ровному сну, а глубокому, осознанному вдоху и выдоху, будто он боялся пропустить момент, когда девушка проснется. Его губы время от времени касались ее плеча, ее затылка, не требуя ничего, просто подтверждая ее присутствие. Это было ново. Это было страшнее любой перестрелки.
— Я не сломанная, — тихо сказала она в подушку, ее голос прозвучал хрипло и глухо.
Его рука чуть сжалась, пальцы вжались в ее кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки — его рубашки, которую он надел на нее прошлой ночью.
— Я знаю, — его голос был низким, он вибрировал у нее в груди. — Сломанные не дерутся так, как дерёшься ты. Сломанные не поднимаются. В целом, я надеялся сделать тебя счастливой.
Она перевернулась к нему лицом. В полумраке его глаза были темными безднами, но в них не было привычной насмешки или льда. Была лишь усталость и какая-то новая, неприкрытая серьезность.
— Он знает, где мы, — прошептала она, и это был не вопрос, а констатация самого ужасного факта.
— Да, — отрезал Теодор, не отводя взгляда. — И это его последняя и самая большая ошибка.
Он не стал говорить пустых утешений. Не пообещал, что «все будет хорошо». Его честность была болезненной, но именно в ней она нашла опору. Он видел угрозу и принимал ее как данность. И принимал ее как свою собственную.
Лира медленно подняла руку и коснулась кончиками пальцев шрама над его бровью.
— Красивый, — выдохнула она.
Он поймал ее руку, прижал ладонь к своей щеке, повернул голову и вложил в ее ладонь поцелуй.
—Это наши трофеи, Лира. Доказательство того, что мы выжили.
Она водила пальцами по его лицу, изучая его как незнакомую территорию — морщинки у глаз, жесткую линию скул, легкую щетину, колючую и такую живую.
— Я не знаю, как это… быть с кем-то, — призналась она, и голос ее дрогнул. — Я знаю, как выживать. Как драться. Как притворяться. Но я не знаю, что делать сейчас.
Теодор наклонился и прижался лбом к ее лбу. Его дыхание смешалось с ее дыханием.
— А я не знаю, как не быть ублюдком, — ответил он с горькой усмешкой. — Мы оба делаем это впервые. Будем учиться вместе. Методом тыка.
Он поцеловал ее. Это был не яростный поцелуй вчерашнего дня и не нежный поцелуй у фонтана. Это был поцелуй-обещание. Медленный, глубокий, безраздельный. В нем была вся ярость, вся нежность и вся решимость, на которую он был способен.
Его руки скользнули под рубашку, и она вздрогнула, но не от страха, а от обжигающего чувства права. Права на эту кожу, на эти мускулы, на этого человека. Она отвечала ему с той же безрассудной отдачей, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра пространства.