— Пратчетт любит роскошь, но боится внимания, — сказала она, ее голос был ровным и холодным. — Он не пойдет в крупные бутики. У него есть маленькая, ничем не примечательная мастерская по пошиву костюмов в старом городе. Он чувствует себя там в безопасности. Надо начинать с нее.
Теодор смотрел на нее, откинувшись в кресле, пальцы сложены домиком перед лицом. Он видел, как офицеры, вначале скептически хмурившиеся, теперь кивали, внося предложения в свои блокноты. Она не пыталась перетянуть одеяло на себя. Она работала с ними. Она стала их союзником, а не угрозой его авторитету. И это било по его самолюбию куда сильнее, чем ее утренний бунт.
Когда все планы были согласованы и люди, один за другим, стали покидать кабинет, заливаящее комнату солнце успело сместиться и вытянуть длинные вечерние тени. Последним ушел Эрик, бросив на пару многозначительный взгляд и притворно щелкнув каблуками.
— Держитесь там, бойцы, — бросил он на прощание, прежде чем дверь закрылась.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Лира все еще сидела, изучая карту, чувствуя, как адреналин постепенно покидает ее тело, оставляя пустоту и смертельную усталость.
Она услышала, как скрипнуло кресло Теодора. Он не сказал ни слова. Просто подошел к ней, его тень накрыла ее. Прежде чем она успела подняться, его руки обхватили ее под мышки, и он с легкостью поднял ее, развернул и усадил себе на колени.
Она замерла, напрягшись. Это не было грубым или властным жестом. В нем была странная, почти отчаянная неловкость. Его руки обвили ее талию, а голова уткнулась в ее спину, между лопаток. Он тяжело выдохнул, и все его тело, казалось, сдулось, выпуская накопленное за день напряжение.
Они сидели так молча несколько минут. Лира чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, слышала его ровное, глубокое дыхание. Ее собственная ярость таяла, сменяясь тяжелой, гнетущей усталостью.
— Я сегодня чуть не разрушил все, — его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в ее спину.
Лира не ответила. Она ждала.
— Я видел тебя такой... уязвимой прошлой ночью. И когда увидел этот пакет... — он сжал ее чуть сильнее. — Во мне что-то щелкнуло. Захотелось спрятать тебя. Запереть от всего мира. Как драгоценность. Самую главную мою драгоценность. И я... я повел себя как тот самый придурок, которого ты ненавидишь.
Он оторвался от ее спины, заставив ее слегка откинуться, чтобы увидеть его лицо. Его глаза были полны не гнева, а мучительного стыда.
— Ты была права. Вся. И я, как последний идиот, пытался тебя заткнуть, вместо того чтобы слушать. Прости.
Это слово повисло в воздухе между ними. Не требование, не манипуляция. Просто просьба. Искренняя и горькая.
Лира медленно подняла руку и коснулась его щеки. Его глаза закрылись при этом прикосновении.
— Я тоже... перегнула, — тихо сказала она, заставляя себя быть честной. — Я могла просто одеться и прийти. Но мне было больно. И я решила сделать тебе больнее. Это... детский сад.
Он горько усмехнулся.
— Мы оба, выходит, в одной группе. — Он поймал ее руку и прижал к своим губам. — Ашер... он говорил с тобой?
— Говорил.
— И что?
— Он сказал, что я должна уважать тебя перед твоими людьми. И что ты ради меня отошел от многих своих принципов.
Теодор тяжело вздохнул.
— Ашер умнее, чем кажется. Но он не прав в одном. Тебе не должна делать ничего. Никогда. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был оголенным проводом. — Но я... я прошу. Когда мои люди рядом... давай будем решать наши разногласия без зрителей. Потому что когда ты смотришь на меня с таким вызовом... я перестаю думать головой. Я вижу только тебя. И это сводит меня с ума. В плохом смысле.
Лира смотрела на него, и впервые за этот день ее сердце сжалось не от гнева, а от чего-то теплого и щемящего. Он не требовал подчинения. Он просил о партнерстве. О совместной игре. И признавался в своей слабости — она была его слепым пятном.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я... постараюсь. Но, Теодор... я не могу играть роль. Не могу притворяться тихой и послушной. Это не я.
— Я и не прошу, — он провел большим пальцем по ее костяшкам. — Будь собой. Просто... дай мне шанс быть собой — твоим мужем, который пытается оградить тебя от дерьма, — не превращаясь при этом в тюремщика. Это сложно. Я не умею.
Она наклонилась и прижалась лбом к его лбу. Это был жест примирения, доверия, усталости.
— Научимся, — прошептала она. — Вместе.
Он закрыл глаза, и его плечи наконец полностью расслабились.