Вид ее абсолютной, безоговорочной капитуляции и доверия стал для него последним толчком. С низким, сдавленным рыком, произнеся ее имя — ее настоящее имя, «Вилора», — он достиг собственного пика, заполняя ее теплом и дрожью собственного освобождения.
Они лежали, сплетенные, еще долго, пытаясь отдышаться. Он не отпускал ее, не выходил из нее, будто боясь разрушить хрупкую магию момента. Его лицо было прижато к ее шее, ее пальцы медленно расчесывали его волосы.
Теодор наконец поднял голову и посмотрел на нее. Ее губы были припухшими от поцелуев, глаза сияли. Она улыбнулась ему — медленной, ленивой, по-кошачьи довольной улыбкой.
— Знаешь, — прошептала она, — а ковер в холле… очень мягкий.
Теодор рассмеялся, глубоко и счастливо. Он качнул головой и, наконец, отделившись от нее, лег рядом, притянув ее к себе, чтобы она лежала головой на его груди.
— Отдам распоряжение. Будем чаще его использовать.
Она сладко потянулась, прижимаясь к нему.
Глава 43. Временное перемирие с собой
Город за окном машины проплывал серой, размытой акварелью. Дождь, начавшийся еще ночью, не утихал, заставляя витрины магазинов и лица прохожих расплываться в потоках воды. Лира смотрела на этот унылый пейзаж, чувствуя странную отстраненность. Дела, требовавшие ее присутствия в старом офисе «Серебряного Льва», были не столь срочными, сколь удобным предлогом. Предлогом вырваться из атмосферы особняка, пропитанной густым, как патока, сексом, невысказанными обидами и тягостной нежностью, которая пугала ее больше открытой вражды.
Мари ждала ее у входа в небольшой, но известный лишь избранным салон красоты, спрятавшийся в тихом переулке. Увидев сестру, она радостно взмахнула рукой, и ее улыбка, яркая и беззаботная, стала первым по-настоящему теплым пятном за этот день.
— Смотришься ужасно, — объявила Мари, обнимая Лиру и целуя ее в щеку. — Определенно тебе не хватает восьми часов сна, миски моей пасты и полного запрета на разговоры о делах.
Лира позволила себе улыбнуться в ответ. С Мари она могла расслабиться. Немного.
— Пасту я, пожалуй, пропущу. А вот на остальное — согласна.
Их отвели в уединенный кабинет, где пахло лавандой, горячим воском и дорогим кофе. Полутьма, приглушенная музыка и заботливые руки мастера, делающего ей массаж, на время стерли реальность. Лира лежала с закрытыми глазами, пытаясь изгнать из головы образ Теодора — его уставшее лицо, его руки на ее талии, его слова, которые резали и врачевали одновременно.
— Ну, так как ты? По-настоящему? — тихо спросила Мари с соседнего кресла, потягивая смузи.
— Жива. Здорова. Управляю кланом. Всё как всегда.
— Не увиливай, — блондинка фыркнула. — Я не про клан. Я про тебя. И про него.
Лира вздохнула, не открывая глаз. С Мари не получалось отмалчиваться.
— Сложно, дорогая. Очень сложно.
— Это потому что он тиран? Или потому что ты влюбляешься в него? — ее голос был полон неподдельного любопытства, но без осуждения.
Вопрос повис в воздухе, острый и точный, как игла мастера. Лира медленно открыла глаза и посмотрела на расплывчатый потолок.
— Он... не тиран. Не всегда. Иногда он... — она искала слова, — ...пытается. Но его «пытается» похоже на попытку медведя сделать массаж. Калечит, но искренне.
Сестра рассмеялась.
—Звучит ужасно мило. В своем роде.
— Он извинился, — вдруг выдохнула Лира, словно признаваясь в чем-то постыдном. — Вчера. После того, как накричал на меня при всех. Сказал, что был идиотом. Что пытался спрятать меня, как драгоценность.
— О, — в голосе зазвучала заинтересованность. — А это уже что-то новое. Раньше он бы просто надулся и стал тебя игнорировать. Или приказал бы что-нибудь.
— Я знаю. — Лира перевернулась на живот, позволяя мастеру работать с напряжением на спине. — И это самое страшное. Когда он ведет себя как тот самый ублюдок, с которым я заключила сделку, — всё понятно. Я знаю, как драться. А когда он вот такой... я теряюсь.
Они помолчали, слушая, как за окном шумит дождь.
— А ты? — снова начала Мари, опуская голос. — Ты не жалеешь? Что связала с ним жизнь? По-настоящему, а не понарошку.
Шатенка задумалась. В памяти всплыли обрывки: его объятия прошлой ночью, такие бережные, что хотелось плакать; его ярость в холле; его глаза, полные стыда, когда он сидел перед ней на коленях.
— Нет, — тихо, но четко сказала она. — Не жалею. Иногда мне кажется, что сойду с ума от ужаса. Иногда — что сойду с ума от... всего этого. Но жалеть? Нет. С ним... я чувствую себя живой. Даже когда это больно. Может, особенно когда это больно.