Теодор наблюдал за ней, видя, как она медленно возвращается в себя, и понимал, что обычные слова здесь бессильны. Нужно было что-то другое. Что-то, что разорвет порочный круг боли, вины и тяжелых воспоминаний.
— Знаешь, — начал он тихо, его голос снова обрел мягкость, но теперь в ней не было наигранности, — когда мне было лет семь, я решил, что стану пиратом.
Лира медленно перевела на него взгляд. В ее глазах читалось легкое недоумение. Это была не та тема, которую она ожидала.
Он уловил этот взгляд и чуть заметно улыбнулся, глядя в пространство над ее головой, погружаясь в воспоминания.
— Да-да. Я украл у отца его самый дорогой шелковый халат, прицепил к поясу деревянную саблю, а на глаз надел черную повязку, которую сделал из тряпки. И в таком виде отправился в наш сад «брать на абордаж» яблони. — Он фыркнул. — Закончилось все тем, что я залез на самое высокое дерево, халат благополучно порвался о сук, а слезть я побоялся. Меня снимал оттуда садовник под хохот всей прислуги. Отец потом неделю со мной не разговаривал.
Уголок губ Лиры дрогнул. Это было почти неуловимо, но Теодор заметил. Это крошечное движение стало для него большей победой, чем любая подписанная сделка.
— А в двенадцать, — продолжил он, все больше оживляясь, — я влюбился в дочь нашего повара. Элизу. Чтобы произвести на нее впечатление, я решил, что научусь жонглировать апельсинами. Тайком пронес целую корзину в свою комнату. — Он покачал головой. — Неделю моя комната была липкой и пахла цитрусами, а потолок и стены были в апельсиновом соке. В итоге я так и не научился, Элиза высмеяла меня перед всей кухней, а отец заставил меня самому мыть полы и стены. Зато теперь я знаю, как выглядит забродивший апельсин.
На этот раз Лира тихо фыркнула. Звук был едва слышным, но в тишине комнаты он прозвучал, как аплодисменты. Она опустила взгляд, пытаясь скрыть набегающую улыбку.
Теодор смотрел на нее, и его собственная улыбка постепенно таяла, сменяясь задумчивой, даже грустной серьезностью. Он все еще держал ее руку в своей, его большой палец нежно проводил по ее костяшкам.
— Весь мой мир, Лира, — начал он уже без тени юмора, — всегда был черно-белым. Правила. Долг. Сила. Сделки. Женщины в нем были… — он искал слово, — …приятным аксессуаром. Ярким пятном, которое можно надеть на вечеринку, чтобы произвести впечатление. Я не уважал их. Не видел в них равных. Они были частью игры, красивыми пешками, не более того. Я думал, так и должно быть.
Он глубоко вздохнул, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое.
— Я никогда не понимал, зачем люди женятся по любви. Мне это казалось слабостью. Уязвимостью, которой нельзя позволять себе в нашем мире. Брак — это союз, договор. Никаких чувств. Никакой боли.
Он замолчал, собираясь с мыслями, а Лира слушала, затаив дыхание. Она видела, как он обнажает перед ней свою душу, и это было страшнее и важнее любой физической близости.
— А потом появилась ты, — его голос стал тише, но в нем зазвучала та самая сталь, что была в его клятве. — Не та, что пришла ко мне с предложением сделки. А та, что сбежала от меня. Та, что смотрела на меня не с подобострастием или расчетливым флиртом, а с ненавистью и вызовом. Та, что оказалась достаточно умна, чтобы переиграть меня, и достаточно сильна, чтобы выжить в мире, созданном для мужчин. Честно, я никогда не видел, чтобы хоть какая-то девушка была настолько же сумасшедшей, как ты.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде горела такая искренность, что она не могла отвести взгляд.
— Ты была не пешкой. Ты была королевой, которая сама решила выйти на мою доску. И ты сломала все мои черно-белые представления. Ты заставила меня чувствовать. Сначала — бешенство. Потом — досаду. Потом — уважение. А потом… Потом я понял, что не могу дышать, не зная, где ты и цела ли. Что твоя улыбка для меня дороже, чем любая подписанная сделка. Что твоя боль стала моей болью.
Он сжал ее руку чуть сильнее, не причиняя боли, а просто пытаясь передать всю глубину своих чувств.
— Я не хочу тебя, потому что ты красива, Лира. Хотя ты невероятно красива. Я не хочу тебя, потому что ты глава клана. Я хочу тебя, потому что ты — это ты. Сильная, раненная, яростная, уязвимая, невероятно умная и самая настоящая. До тебя женщин я не уважал. А тебя… — он замолчал, ища слова, и нашел самые простые и самые правдивые, — …тебя я боготворю. И именно поэтому я никогда, слышишь, никогда не стану тем, кто заставит тебя снова сжаться от страха. Ты заслуживаешь не просто безопасности. Ты заслуживаешь обожания. И я буду тем, кто будет давать его тебе каждый день. Все оставшиеся дни.