Глава 57. Выбор
Слово «муж» отдавалось в голове Лиры странным, непривычным эхом. Оно застревало между зубов, казалось чужим и в то же время обжигающе правдивым. Муж. Не партнер по сделке. Не временный союзник. Муж. Человек, чье решение могло перевернуть всю ее жизнь, за которую она так отчаянно цеплялась.
Она стояла перед массивной дверью его кабинета, как перед вратами в иное измерение. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она дышала глубоко и медленно, как перед прыжком с высоты. Вся ее строгость, весь собранный вид — идеальный костюм, безупречный пучок, подводка, проведенная с хирургической точностью, — были всего лишь панцирем. Панцирем, под которым трепетало что-то маленькое и испуганное.
«Серебряный Лев» был не просто бизнесом. Он был ее кровавым знаменем, поднятым над руинами старой жизни. Ее щитом. Ее единственным доказательством самой себе, что она чего-то стоит. Отдать это… слиться… это было похоже на добровольное ампутирование части души.
Но логика, холодная и неумолимая, шептала, что Теодор прав. Чак не будет играть по правилам. Он будет бить по швам, и их разделение — самый уязвимый шов.
Собрав всю свою решимость, как оружие, Лира резко толкнула дверь. Та с глухим стуком ударилась о стену, заставив вздрогнуть воздух в кабинете.
Теодор сидел за столом, погруженный в документы. Он поднял голову. Удивление мелькнуло в его глазах, сменившись мгновенной настороженностью. Он увидел не жену, зашедшую поболтать, а главу враждебного клана, вошедшего без стука.
— Лира? Что случилось? — его голос был ровным, но в нем читалось напряжение.
Она прошла через весь кабинет и остановилась напротив его стола, упираясь руками в полированную древесину. Ее поза была вызовом. Но ее глаза… ее глаза выдавали все.
Он смотрел в них и видел не гнев и не упрямство. Он видел страх. Глубокий, животный страх потери. Потери себя. И в этом страхе тонула капля надежды, обращенная к нему. Она пришла не спорить. Она пришла за ответами. За уверенностью, которую сама дать себе не могла.
Теодор тяжело выдохнул. Вся его деловая хватка, все желание провести жесткие переговоры испарились, уступив место чему-то более важному. Он медленно встал, обошел стол и подошел к ней.
— Ну что ты как к врагу относишься? — прошептал он, и его голос смягчился.
Прежде чем она успела что-то сказать, он обхватил ее за талию и легко, почти без усилий, посадил ее себе на колени, прямо в его кресле. Она инстинктивно попыталась вскочить, но его руки крепко держали ее.
— Сиди, — приказал Теодор тихо, но так, что ослушаться было невозможно. И затем он прижался лицом к ее плечу, уткнувшись носом в ткань блузки, впитывая запах — жасмин и сталь. — Ты вся напряглась, как струна. Дыши.
И Лира, к своему удивлению, послушалась. Ее тело постепенно обмякло в его объятиях. Она сидела к нему боком, и он чувствовал, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птички.
— Какой у тебя план, Теодор? — ее голос прозвучал тише, но все так же твердо. — По объединению. Я не отдам «Серебряного Льва» просто так. Я не стану твоей марионеткой.
— Я и не предлагаю тебе этого, — он провел ладонью по ее спине, успокаивающим жестом. — Слушай меня внимательно. Это не поглощение. Это синергия. Наши операции будут работать в унисон, а не параллельно. Мы создадим единый совет. В нем будем только мы с тобой. Все ключевые решения — только вдвоем. Никто не сможет ничего сделать без одобрения второго.
Он замолчал, давая ей переварить.
— Что касается названия… — Винсент поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Я думал… «Сопрано».
Лира нахмурилась.
—Сопрано? Это… неожиданно.
— Сопрано — это высший певческий голос, — объяснил он, и в его глазах горела странная, почти одержимая уверенность. — Он часто ведущий в партитуре. Он парит над всем оркестром. И он… чаще всего женский. — Тео крепче сжал ее в объятиях. — Это будет наш клан, Лира. Но его душа, его мелодия… она будет твоей. Я отдаю тебе этот голос. Потому что я готов отдать все, что угодно, лишь бы ты была жива. Лишь бы ты была в безопасности. Не за моей спиной. Рядом со мной. На равных.
Он говорил с такой страстью, с такой искренней готовностью отдать ей бразды правления в их общем деле, что у нее перехватило дыхание. Это был не тактический ход. Это было признание. Возведение ее на пьедестал в его мире.
— Ты не потеряешь себя, — прошептал он, касаясь лбом ее виска. — Ты обретешь меня. Целиком. Мою империю. Мою верность. Мою жизнь. И мы построим нечто большее, чем два враждующих клана. Мы построим династию.