Рассказ ее потек быстрее, в нем появилась энергия, сила созидания.
— Я поняла, что чтобы выжить, нужно не просто прятаться. Нужно стать сильной. Я начала с малого. Мы с Борисом «крышевали» несколько ларьков в том районе. Не так, как это делают бандиты. Мы предлагали реальную защиту. Честность. Мы брали меньше, чем другие, но зато торговцы знали — если у них проблема, мы решим. Постепенно к нам потянулись другие. Маленькие бизнесы, которым надоело платить всем подряд. Я строила не банду, а сеть. Систему взаимовыручки. Я давала людям безопасность, а они платили мне лояльностью и небольшим процентом.
— Именно тогда ты придумала название? — спросил Теодор.
— Да. «Серебряный Лев». Серебро — потому что это металл, который не тускнеет. Который ценен, но не кричит об этом, как золото. А Лев… — она снова горько улыбнулась, — …это был тот самый каменный лев у фонтана. Тот, что «зарычал» за меня, когда я уже не могла. Он напомнил мне, что даже в самом жалком и заброшенном месте можно найти силу.
Она рассказывала, как из маленькой сети по защите ларьков выросла настоящая империя. Как она находила таких же, как она — обиженных, преданных, тех, кому нечего было терять. Она давала им шанс. Она находила слабые места в бизнесе Чака и его союзников и аккуратно, как талантливый сапер, подрывала их, переманивая людей, перехватывая контракты. Она никогда не действовала так же грубо, как он. Ее оружием были ум, хитрость и железная воля.
— Я превратила свой страх в холодную ярость, Тедди. Каждую ночь, засыпая в какой-то конуре, я представляла, как однажды стану настолько сильной, что он не посмеет до меня дотронуться. Что у меня будет своя крепость, свои люди, своя власть. И я ее построила. Кровью, потом и слезами. Построила одна.
Она замолчала, и в тишине кабинета ее тяжелое дыхание было слышно замечательно.
— И теперь… теперь я должна все это отдать? — ее голос снова стал уязвимым, детским. — Отдать то, что стоило мне… всего?
Теодор держал ее, и его сердце разрывалось на части. Он восхищался ею, этой хрупкой девушкой, прошедшей через ад и сумевшей не просто выжить, а построить империю. Он ненавидел Чака так, как никогда никого не ненавидел в своей жизни. И он понимал ее страх.
Но она еще не сказала самого главного. То, о чем он догадывался.
— Лира, — тихо сказал он. — Это не все. Ты говоришь о страхе потерять дело своей жизни. Но я чувствую, что дело не только в этом. Что-то еще гложет тебя. Что?
Она сжала его рубашку в кулак, ее пальцы дрожали. Она боролась сама с собой, и он видел, как трудно ей даются следующие слова.
— Я… я боюсь за тебя, — выдохнула она, и ее голос сорвался на шепот. — И за твоих родителей.
Она подняла на него глаза, полные такого ужаса, что у него похолодела кровь.
— Теодор, ты не понимаешь! Чак — это не просто враг. Это — чума. Он не остановится. Он знает о нашем союзе, о наших чувствах… и он пойдет на все, чтобы уничтожить тебя. Не потому что ты ему мешаешь. А потому что ты — мое. Потому что я тебя люблю.
Она произнесла это слово — «люблю» — впервые, и оно прозвучало не как признание, а как смертный приговор.
— Он не сможет стерть меня. Я для него — незаживающая рана, дразнящая добыча, которая ускользнула. Но тебя… тебя и твою милую, добрую маму, твоего отца… он уничтожит на моих глазах. Ради забавы. Чтобы я видела, как из-за меня гибнут хорошие, нормальные люди. Я не переживу этого, Теодор. Я не переживу, если из-за меня с твоими родителями случится то же, что…
Она не договорила, но он все понял. Ее самый большой страх был не в потере власти. Ее самый большой страх — это быть причиной боли для тех, кого она любит. Повторить сценарий своего прошлого, где все, кого она любила, отвернулись от нее или пострадали.
— Он убьет тебя, — прошептала она, и по ее щекам покатились слезы. — Или сделает тебе больно. Из-за меня. И твои родители… твой дом… твое спокойствие… все это рухнет. Из-за меня. Из-за моего проклятого прошлого.
Она разрыдалась. Тихо, без истерики, но с такой глубокой, всепоглощающей болью, что Теодор почувствовал, как сжимается его собственное сердце. Он прижал ее к себе, позволяя ей плакать, гладя ее по волосам и шепча утешения, которые были бессильны перед лицом такого страха.