Он взял ее лицо в ладони.
— Ты не проклятие, Лира. Ты спасение. Мое. И я не позволю никому, даже призраку из твоего прошлого, отнять тебя у меня или причинить тебе боль. Ты боишься, что он придет за мной? Что он придет за моими родителями? Пусть попробует. Моя «Черная Роза» уже не та, что была. У нее появился стержень. И этот стержень — ты. И я готов сжечь дотла весь этот город, чтобы защитить то, что стало моим. По-настоящему моим.
Его слова были не просто утешением. Они были клятвой. Произнесенной тихо, но с такой невероятной силой, что последние остатки страха в глазах Лиры пошли ко дну. Он не боялся ее прошлого. Он был готов принять его как свой собственный бой.
И тогда, видя, что она успокоилась и готова слушать дальше, Теодор перешел к тому, что хотел сказать с самого начала. К своему козырю.
— И кроме того, — его голос стал деловым, стратегическим, — у нас есть преимущество, о котором Чак даже не подозревает, что мы знаем.
Лира насторожилась.
— Какое?
— У каждого монстра есть свое слабое место, львица. Даже у Чака Пратчетта. Особенно у него. — Теодор внимательно посмотрел на нее. — Он прячет его. Ящер, который скрывается в тени, всегда боится за свое единственное сокровище.
— Что он прячет? — тихо спросила Лира.
— Будущую дочь, — четко произнес Теодор.
Воздух вырвался из легких Лиры, словно от удара. Она смотрела на него с немым непониманием.
— Дочь? — переспросила она, и ее голос дрогнул. — Он говорил, что не хочет детей.
— Потому что он уже во время вашего брака был с другой, — холодно пояснил Теодор. — Это его давняя любовница. Женщина по имени Элеонора. Сейчас она на последних сроках. УЗИ показало девочку. Чак держит ее в глубочайшей тайне, под вымышленными именами, под круглосуточной охраной. Это его главный, единственный незащищенный фланг. Его Ахиллесова пята.
Лиру будто окатило ледяной водой. Все эти годы… все эти годы он бил ее, унижал, ломал, принуждал к близости, а сам… сам заводил ребенка на стороне. Девочку, которую, очевидно, уже любил и оберегал, в отличие от нее.
Это открытие было больнее, чем все его побои. Оно было самым страшным предательством. Оно обесценивало все ее страдания, превращая их в фарс. Она была не женой, не женщиной. Она была вещью. Шторами на окне, которые можно побить в плохом настроении, пока в другой комнате хранится настоящая ценность.
Она почувствовала приступ тошноты и закрыла глаза, пытаясь совладать с волной горького, ядовитого унижения.
— Ребенок… — прошептала она, наконец открыв глаза. И в них не было ненависти. Там было что-то другое. Острая, почти физическая боль. — Мы… мы не будем трогать ребенка, Теодор. Ни при каких обстоятельствах. И его мать. Я… я знаю, каково это. Быть на его милости. Мы не опустимся до его уровня. Мы с тобой не уверены, как именно он относится к этой женщине. А еще нерождённый ребенок и вовсе не виноват, кто его отец.
Теодор смотрел на нее, и в его груди что-то сжалось от гордости и нежности. Даже сейчас, после всего, что она узнала, ее первой мыслью была защита невинной женщины и ее нерожденного ребенка. В ней не было той слепой жажды мести, что могла бы поглотить другого.
Он медленно, задумчиво кивнул.
— Мы и не будем, — согласился он. — Напрямую. Но знание — это оружие. Мы не тронем ни ее, ни ребенка. Но сам факт того, что мы знаем о беременности, что мы можем в любой момент найти их… это сделает Чака уязвимым. Он будет оглядываться. Он будет бояться. А боящийся противник всегда делает ошибки.
Он обнял ее снова, чувствуя, как ее тело все еще напряжено от шока.
— Он думает, что нашел нашу слабость — друг друга, — тихо сказал Теодор. — А мы нашли его. И его слабость — это не бизнес, не власть. Это его будущая дочь. И это делает его предсказуемым. И уязвимым. Теперь война идет на наших условиях, Лира. Не на его.
Лира прижалась к нему, слушая ровный стук его сердца. Мир перевернулся с ног на голову. Ее главный кошмар — быть обузой и причиной боли для Теодора — рассеялся, сменившись странным, холодным спокойствием. У них был план. У них было преимущество. И самое главное — у них были они.
Она больше не была одинокой девочкой, бегущей от монстра. Она была частью чего-то большего. Частью «Сопрано». И ее партия в этой симфонии только начиналась.
Глава 60. Сюрприз
Утро началось с тихой, но неумолимой тревоги. Лира проснулась с тяжестью во всем теле, как будто кто-то за ночь налил в ее вены свинца. Солнечный свет, обычно ласковый, сегодня резал глаза, а доносящиеся из сада звуки птиц казались оглушительными. Она попыталась отмахнуться от этого, списав на усталость после эмоциональной встряски вчерашнего дня, на остаточный стресс.