Он нахмурился, взял ее. Его взгляд скользнул по ней, сначала без понимания, затем с медленным, нарастающим осознанием. Его брови поползли вверх, глаза расширились. Он смотрел на тест, потом на ее бледное, искаженное страхом лицо, потом снова на тест.
В комнате повисла звенящая тишина. Лира видела, как мышцы на его скулах заиграли, как он сглотнул, и его горло напряглось. Она ждала. Ждала гнева. Раздражения. Холодного расчета. Фразы вроде «Неподходящее время» или «Это осложняет все». Она видела, как в его глазах мелькают те же мысли, что и у нее — Чак, война, угрозы, уязвимость.
Она не выдержала его молчания. Ее собственная тревога вырвалась наружу, сломанным, виноватым шепотом.
— Прости… — выдохнула она, и голос ее предательски дрогнул. — Я не знаю, как так вышло… Я не планировала… Я понимаю, что это ужасное время… Это последнее, что тебе сейчас нужно… Ты можешь злиться. Я пойму.
Она говорила, запинаясь, опуская глаза, готовая к тому, что он отстранится, что в его взгляде появится лед. Она ждала, что стены, которые они с таким трудом начали разбирать, вырастут снова, еще выше и неприступнее.
Но то, что произошло дальше, заставило ее сердце остановиться.
Теодор не закричал. Не нахмурился. Он просто… задышал. Глубоко, с присвистом, как человек, вынырнувший из-под воды после долгого погружения. Пальцы, сжимавшие тест, разжались, и он уставился на него с таким благоговейным, почти мистическим ужасом, что это было страшнее любой ярости.
— Лира… — его голос был беззвучным шепотом, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Это… это правда?
Она лишь кивнула, не в силах говорить, сжимая руки в замок, чтобы они не тряслись.
И тогда с ним произошла метаморфоза. Все напряжение, вся усталость разом слетели с его плеч. Его лицо преобразилось. Он посмотрел на нее, и в его глазах не было ни гнева, ни раздражения, ни расчета. Там было нечто, чего она никогда прежде не видела — чистое, безграничное, почти детское изумление. И за ним — такая волна нежности, что у нее перехватило дыхание.
Он медленно, словно боясь спугнуть хрупкое видение, сделал шаг к ней. Потом еще один. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела.
— Ты извиняешься? — он прошептал, и его губы дрогнули, складываясь в неуверенную, счастливую улыбку. — Ты… ты приносишь мне… это… и извиняешься?
Он осторожно, как величайшую драгоценность, положил тест на каминную полку, а затем его руки поднялись и коснулись ее щек. Его большие, сильные ладони были на удивление нежными.
— Лира, — он повторил ее имя, и в нем звучал смех и слезы одновременно. — Ты даришь мне… жизнь. Новую жизнь. Нашу жизнь. И ты говоришь «прости»?
Он притянул ее к себе, но не в страстном порыве, а с бесконечной, бережной осторожностью, будто она была сделана из хрусталя. Его объятия были не сжимающими, а обволакивающими, защищающими. Он прижал ее голову к своему плечу, и она почувствовала, как бешено бьется его сердце — не от гнева, а от переполнявших его чувств.
— Я… я боялась, — прошептала она в его плечо, наконец позволяя себе растечься, довериться. — Я думала, ты… ты не захочешь этого. Сейчас. Со всем, что происходит.
Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его собственные глаза блестели влагой.
— Не захочу? — он покачал головой, и счастливая улыбка наконец озарила все его лицо, разгладив все морщины. — Лира, я… я даже не знал, что могу хотеть чего-то настолько. Все, что у меня было — это долг. Власть. Контроль. А ты… ты подарила мне сначала себя. А теперь… — его голос сорвался, и он снова прижал ее к себе, целуя ее волосы. — Теперь ты даришь мне смысл. Настоящий. Не клан, не империю… а будущее. Нас. Нашей семьи.
Он говорил тихо, но каждое слово было наполнено такой силой и искренностью, что последние остатки страха и сомнений в ее душе рассыпались в прах. Он не видел в этом проблему. Он видел чудо.
— Мы справимся, — прошептал он ей в волосы. — Со всем справимся. Я убью любого дракона, снесу любую гору, но я защищу вас. Тебя и нашего ребенка. Это… это самое важное, что когда-либо случалось со мной. Слышишь? Самое важное.
Лира закрыла глаза, прижимаясь к нему, и впервые за этот день по-настоящему расслабилась. Сквозь страх и неуверенность пробилось огромное, теплое, всепоглощающее чувство облегчения и счастья. Он был с ней. Он был счастлив. Их ребенок был желанным.
И в этот момент она поняла, что их союз стал настоящим. Не сделкой, не стратегией, а настоящей семьей. С общей кровью, общим будущим и общей, безграничной любовью, которая оказалась сильнее всех демонов прошлого и всех угроз будущего.