Мари слушала, и ее мир сужался до размеров этой убогой комнаты и до этого монстра, стоящего перед ней. Ее охватила такая волна леденящего ужаса, что она перестала дышать. Он не просто хотел навредить. Он хотел разыграть изощренную психологическую пытку, поставить Лиру перед выбором, ломающим ее морально.
— Она… она не согласится, — выдавила Мари, сама не веря в свои слова. — Она сильнее.
— О, я на это и рассчитываю! — Чак рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет металла. — Потому что тогда я получу законное право уничтожить все, что она любит. И она будет знать, что это она сама, своим отказом, подписала им всем смертный приговор. Я сломлю ее не силой, а чувством вины. Она будет жить с осознанием того, что из-за ее гордости погибли ты, ее муж, его семья… Это будет моя самая большая победа. Я не просто верну ее тело. Я уничтожу ее душу.
Он посмотрел на Мари, на ее бледное, искаженное страхом лицо, на слезы, катившиеся по ее щекам, и удовлетворенно кивнул.
— Красиво, не правда ли? По-настоящему элегантный план.
Мари смотрела на него, и ей казалось, что она видит не человека, а воплощение жестокости, беспросветного зла. В его глазах не было безумия. Был холодный, выверенный, циничный расчет. Он наслаждался этим. Наслаждался ее страхом, предвкушал боль Лиры.
И она поняла, что они все недооценили Чака Пратчетта. Он был не просто жестоким мужем. Он был архитектором боли, и его главным проектом было полное и окончательное уничтожение Лиры Стилл. И теперь она, Мари, стала ключевым инструментом в его ужасающем плане.
Глава 66. Эхо боли
Слова Чака повисли в сыром воздухе подвала, как ядовитый туман. Мари смотрела на него, и ее разум отказывался принимать всю глубину его замысла. Разрушить душу сестры. Сделать ее вечной пленницей чувства вины. Это было чудовищнее любой физической расправы.
— Вы сумасшедший, — прошептала она, и голос ее был хриплым от сдерживаемых слез. — Полный, абсолютный психопат.
Чак лишь улыбнулся, словно получил комплимент.
— Реалист, детка. Просто реалист. А теперь… пора начинать представление.
Он кивком подозвал двух своих людей, тех самых, что схватили ее на улице. Мускулистые, безразличные громилы с пустыми глазами.
— Снимите на ее телефон, — приказал Чак, бросая одному из них мобильник Мари. — Крупным планом. Мне нужна чистая работа.
Один из мужчин взял телефон, другой приблизился к девушке. Она инстинктивно попыталась отползти, прижаться к холодной стене, но ее связанные ноги не слушались.
— Нет… пожалуйста, не надо… — ее мольбы были тонкими, детскими.
Чак наблюдал, прислонившись к стене, с видом знатока, оценивающего спектакль.
Громила не сказал ни слова. Он просто наклонился, его огромная рука сжала ее подбородок, заставляя смотреть в объектив камеры. Второй рукой он нанес первый удар.
Это был не яростный удар, а методичный, точный. Резиновая дубинка пришелся ей по ребрам. Боль, острая и глухая, пронзила ее, вырывая из горла короткий, сдавленный вздох. Воздух вылетел из легких.
— Не тако-ой, — протянул Чак с легким разочарованием. — Мне нужен крик. Настоящий. От души.
Громила кивнул. Следующий удар пришелся по тому же месту, но сильнее. Мари взвыла, но это все еще был крик боли, а не того, леденящего душу отчаяния, которого ждал Чак.
— Скучно, — вздохнул Пратчетт. Он подошел ближе и сам взял дубинку из рук подчиненного. — Давай, милая, помоги мне. Твоя сестра должна услышать, как разбивается твой мир. Должна почувствовать это здесь, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Иначе какой смысл?
Он посмотрел на нее, и в его глазах не было ни злобы, ни ярости. Только холодный, экспериментальный интерес.
— Знаешь, что я сделаю, если она не согласится? — спросил он почти ласково. — Я не просто убью тебя. Я отправлю тебя обратно к ней. По кусочкам. В красивой коробке. Начну, пожалуй, с пальцев. Это же клише.