Эти слова, произнесенные спокойным, бесстрастным тоном, сломали ее окончательно. Это был не просто физический ужас. Это было полное уничтожение всякой надежды, всякой иллюзии, что из этого кошмара можно выйти живой и целой. Он рисовал в ее воображении картины такого изощренного кошмара, что ее психика не выдержала.
Чак поднял дубинку. Он целился не в ребра, а в согнутую, беззащитно подставленную коленку.
И в этот момент, глядя в объектив камеры, понимая, что ее сестра увидит этот кадр, зная, что ее ждет, Мари не выдержала. Из ее горла вырвался не крик, а нечто большее. Долгий, пронзительный, раздирающий вопль абсолютного, животного ужаса и беспомощности. В нем была вся боль от ударов, весь леденящий страх перед будущим, вся любовь к сестре и отчаянная мольба о пощаде, которую она знала, не будет услышана. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах.
Чак выдержал паузу, давая крику достичь пика и затихнуть, переходя в беззвучные, судорожные рыдания. Он удовлетворенно кивнул оператору.
— И… снято. Идеально. — Он бросил дубинку на пол. — Отправляй. На номер Вилоры. С текстом: «Твой ход, жена».
Он посмотрел на Мари, которая лежала, содрогаясь от тихих всхлипываний, ее тело била мелкая дрожь.
— Видишь, как все просто? Всего один хороший крик — и вот уже судьба решена. Спи, птичка. Тебе нужно набраться сил. Завтра будет еще интереснее.
Он развернулся и вышел из подвала, оставив ее в компании своих людей и всепоглощающего мрака. А в тишине особняка Винсентов, в ту самую секунду, когда Теодор нежно целовал плечо Лиры, на ее телефон пришло сообщение. Сообщение, которое должно было разбить ее идиллию на тысячи острых осколков.
Глава 67. Разбитый мир
Тишина в спальне была теплой и живой, наполненной их дыханием и тихим шепотом. Теодор только что провел ладонью по еще плоскому животу Лиры, представляя себе незримое пока будущее, а она улыбалась, прижавшись к его плечу. В этот миг мир состоял только из них двоих и их маленькой тайны.
Резкий, вибрирующий звук разорвал идиллию. Лира вздрогнула. Ее телефон, лежавший на тумбочке, светился холодным синим светом уведомления.
— Кто это в такое время? — лениво пробормотал Теодор, но его инстинкты уже насторожились. В их мире звонки посреди ночи редко несли что-то хорошее.
Лира потянулась к аппарату. На экране было одно слово: «Мари». Она улыбнулась.
— Наверное, не может уснуть от переживаний за нас, — сказала она и провела пальцем по экрану, чтобы разблокировать.
Но вместо сообщения она увидела значок видео. И текст под ним: «Твой ход, жена».
Ледяная рука сжала ее сердце. Воздух перестал поступать в легкие. Ее лицо стало абсолютно белым.
— Лира? — Теодор приподнялся на локте, его голос стал жестким и собранным.
Она не отвечала. Ее палец дрожал, но она все равно нажала на воспроизведение.
Экран залило тусклым светом подвала. И затем он наполнился звуком. Сначала — ее собственные, детские мольбы: «Нет… пожалуйста, не надо…». Потом — глухой удар, ее сдавленный вздох. Голос Чака, спокойный и методичный: «Мне нужен крик. Настоящий. От души».
Теодор замер, его тело стало каменным. Он смотрел на экран, и ярость, древняя и слепая, начала закипать в нем, но его разум был парализован происходящим.
А потом раздался Тот Крик.
Долгий, пронзительный, раздирающий душу вопль абсолютного отчаяния и нечеловеческой боли. Крик, в котором не осталось ничего, кроме чистого, животного ужаса.
Лира сидела, не двигаясь, ее глаза были прикованы к экрану, где ее сестра, ее солнечная, беззаботная Мари, лежала, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Казалось, время остановилось.
И затем что-то в ней щелкнуло. Словно лопнула туго натянутая струна. Она резко, почти механически, вскочила с кровати. Ее лицо было маской шока.
— Мари… — это было не имя, а стон.
И тут же ее тело согнулось пополам. Она схватилась за низ живота, ее лицо исказилось уже не эмоциональной, а физической болью. Острая, режущая. Спазм пронзила ее.
— А-а-а… — тихий, испуганный звук вырвался из ее губ.
Теодор сорвался с кровати как ужаленный. Он увидел, как она бледнеет еще сильнее, как ее глаза становятся стеклянными от боли и паники.
— Лира! — его голос гремел, заполняя комнату, сметая остатки тишины. Он подхватил ее, чувствуя, как ее ноги подкашиваются. — Что с тобой? Дыши! Дыши, черт возьми!
Но она не могла дышать. Она смотрела на него, и в ее глазах был не только ужас за сестру, но и новый, свежий страх. Страх за их ребенка.