Поэтому и музыкальных тем не было в кабинете психолога, ведь в обычном телесериале, когда пациент начинает раскрывать душу, камера медленно надвигается, и вы слышите синтезатор, так? Я такие вещи ненавижу. И я не хотел подчеркивать, что важно в сцене, а что не важно.
М: А у вас была какая-то реальная модель взаимоотношений Тони — Мелфи?
Д: Да, психолог, к которому я ходил в Лос-Анджелесе.
М: То есть их отношения похожи на ваши отношения с психологом?
Д: В чем-то похожи. Она, вероятно, уже умерла, а я ей не позвонил. Это было по большей части что-то вроде отношений с матерью. Она умела ободрить меня.
А: Мелфи делает примерно тоже с Тони, но в то же время пытается заставить его задуматься о своем поведении. Иногда она танцует вокруг него, а иногда может и спорить с ним.
Д: Тони порой ее обижает.
А: А как вы определяли, где она должна ему сказать: «То, что вы делаете, это плохо»?
Д: В некоторых моментах мне было трудно разграничивать в своем сознании Лоррейн Бракко и Мелфи. Если я чувствовал, что «Лоррейн это ненавидит», что-то из этого я привносил в Мелфи. Я старался так не делать, но мне это не всегда удавалось.
М: Это шло от знания Лоррейн как человека и ее системы ценностей?
Д: Да.
А: Давайте поговорим о «Колледже». В какой момент вы начали понимать, что Тони еще никого не убил?
Д: Когда писали пятый эпизод. Во время первоначального написания пилота я думал: «Сетевое телевидение не позволит тебе этого делать, поэтому не вводи никакие убийства, взрывы или что-то вроде. Просто пиши о гангстере». Затем, когда «Фокс» отклонил сценарий, я подумал: «Ты тупой засранец, люди ради этих вещей и смотрят».
М: «Меньше болтовни, больше драк».
Д: Точно!
А: Одной из причин, по которой это нас так потрясло, было то, что Фебби никак его не задевал, он был просто парнем, который жил своей жизнью.
Д: Это было намеренным. Телеканал не выражал недовольства по поводу эпизода, пока мы его не отсняли, потому что убийство вышло реально здорово. Не думаю, что многие телеактеры могли бы сыграть так, как удалось Джиму. У него слюни изо рта летели.
Когда представители HBO прочитали сценарий, они ничего такого не увидели. А вот когда они его увидели, что называется, воочию, то тогда вмешался Крис Олбрехт. Он сказал: «Надо с этим что-то делать». А я ответил: «Если он не убьет этого человека, то он слабак. Предателя и стукача нужно убить».
И тогда я выступил с глупой идеей о парне, продающем наркотики детям из колледжа, что, на мой взгляд, было ужасным компромиссом.
А: Джуниор — привязанный к дому советник, и он быстро стареет. А вы не жалели, что сделали его таким в последние годы — ведь, если бы он был активным, Тони мог бы убить его?
Д: Нет. Я всегда был доволен историей о Джуниоре — кем Джуниор стал и как он начинал. Он мой любимый герой в сценарии.
А: Правда? Почему?
Д: Сначала это была Ливия. Мне кажется, это потому, что они такие выразительные. Они пожилые люди, а потому могут говорить все, что думают. Они никогда не наносят ударов исподтишка, они всегда бьют прямо и сильно.
Кристофер был еще одним, кого мы держали на подстраховке, хотя иной раз он подтупливал. Герои, которые в сценарии были самыми забавными, сами себя воспринимали серьезно.
Мне всегда цитируют слова Ливии: «Психиатрия? Это обман для евреев!» [Смеется.]
А: К слову о психиатрии: откуда возникла идея такого длительного показа [в «Изабелле»], галлюцинаций Тони? Они здесь составляют большую часть сюжета?
Д: Я не знаю. Думаю, что я просто так увидел.
М: Это первый пример сна или фантазии Тони, который приводит его к заключению о его реальной жизни — с помощью Мелфи, конечно. Он понимает, что мать никогда его не любила и желала ему смерти. Я считаю, что «Изабелла» и «Я мечтаю о Джинни Кусамано» — это две половины двухчастного целого. В первой части психический взрыв, а во второй — анализ и разрешение его.
Д: Да. Можно сказать, что фильм «Отвращение» (Repulsion) Романа Полански был своего рода предшественником, хотя я полагаю, что люди, снимавшие раньше психотические эпизоды, психические нарушения в кино и на телевидении, делали это так, что ты не знал, реально это происходит, или нет.
А: Был ли когда-нибудь такой момент, когда вам хотелось оставить вопрос о реальности Изабеллы неразрешенным?