Я сделал с ним лишь одно интервью один на один, это было в конце 1998 года, до выхода «Клана Сопрано» на канале HBO.
За два дня до назначенного интервью он позвонил мне домой. Трубку взяла жена.
«Да?» — произнесла она. Затем у нее отвалилась челюсть. Она прикрыла рот рукой и прошептала: «Это Джеймс Гандольфини!»
Она любила Гандольфини. Она была им просто сражена с тех пор, как увидела его в роли парня Джины Дэвис из «Энджи» (Angie).
Затем она подняла вверх палец в знак молчания, потому что Гандольфини уже что-то нервно говорил. Почти заикаясь.
«О’кей, — сказала она. — Все в порядке. Да, о’кей. Хорошо. Хорошо… Хорошо, я не знаю. Вы уверены?»
Долгая пауза.
«Может быть, все не так плохо, — сказала она ему. — Никогда точно не знаешь. Знаете что? Я думаю, что вы можете об этом с Мэттом поговорить. Подождите секунду, он здесь».
Когда я взял трубку, Гандольфини сказал:
— Послушайте, я много думал об этом, и я, правда, считаю, что лучше мне не давать интервью.
— Почему? — спросил я.
— Я просто не понимаю, что интересного я могу сказать, — ответил он. — Кому это интересно? Я вообще не интересный человек. Кому есть дело до того, что говорит актер о чем-то? Я просто боюсь, что буду выглядеть, как идиот. — Он помолчал в течение неловкой паузы. Затем он сказал: — Я не хочу вам проблемы с начальством создавать. Поэтому я подумал, что мне следует с вами поговорить об этом и спросить, можем ли мы этого не делать. Просто… не делать. Чтобы только у вас проблем не было. Или у меня.
Как-то я сумел уговорить его все же дать интервью.
Мой редактор Марк Ди Ионна спросил, не может ли он пойти со мной, когда я отправлюсь на съемочную площадку, потому что он учился в Ратгерсе с Гандольфини и даже лично виновен в появлении заметного шрама на лбу актера. Как я понял, группа парней болталась по общежитию, бросая друг в друга стрелы из дартс, и Марк, услышав стук Гандольфини в дверь, распахнул ее прежде, чем тот успел ворваться в комнату. Дверь ударила Гандольфини по лбу и оставила небольшой шрам.
«Не могу дождаться, когда увижу его лицо», — сказал Марк.
Когда мы прибыли на место, Гандольфини заметил Марка. На его лице засияла самая теплая улыбка, которую я когда-либо у кого-то видел. Он обнял Марка и хлопнул его по спине так сильно, что я подумал, будто он пытается выбить пищу, которой Марк подавился.
Джеймс Гандольфини часто так приветствовал людей, словно он очень рад их видеть и хочет убедиться в их присутствии на случай, если больше никогда не увидит их снова.
Мы провели на съемочной площадке одного из эпизодов «Клана Сопрано» более половины дня. Он был великолепен. Жаль, что я не сохранил кассету с записью. Он рассказывал о том, как снимался в Голливуде и как работал на сцене театра в Нью-Йорке. Он говорил об актерской игре и о работе барменом. Я живо помню, что он много говорил о своей любви к Микки Рурку.
Он сказал: «В восьмидесятые Микки Рурк был офигенным. Если ты молодой парень, который любит кино, хочет быть актером и ищет фильмы восьмидесятых, то тебе не найти никого лучше Микки Рурка. Де Ниро, Пачино, Дастин Хоффман — все они великолепны, не поймите меня неправильно. Но Мики Рурк был потрясающим. Я хотел быть Микки Рурком».
Я спросил:
— Вы хотели быть похожим на Микки Рурка?
Он рассмеялся и сказал:
— Нет! Я имею в виду, что хотел на самом деле быть Микки Рурком. Хотел быть им. Например, украсть его душу, как в «Сердце ангела» (Angel Heart), и на самом деле быть Микки Рурком!
Летом 1999 года Ассоциация телевизионных критиков присудила Гандольфини награду за работу в сериале. Никто не предупредил его, что после награждения будет коктейль, что это событие для прессы и его будут осаждать репортеры с блокнотами и диктофонами в руках. Он думал, что это просто такое мероприятие — одна профессиональная группа высказывает одобрение другой. Я бы уже в баре, когда он подошел ко мне, заказал пиво и сказал: «Вы должны мне как-нибудь объяснить, как все это работает», — и махнул рукой в сторону прессы, высыпавшей на балкон отеля, где располагался бар. Когда журналисты достали диктофоны и блокноты, в его глазах заметалась паника.
Когда в дело вступили камеры и замелькали вспышки, он побыл еще пару минут и сбежал. Позже один друг сказал мне, что этот момент напомнил ему сцену в финале «Кинг-Конга», прямо перед тем, как обезьяна рвет цепи и приходит в ярость.